Глава 18

(Герман)

Тишина в машине давит на уши. Я сижу за рулем, уставившись в темный подъезд панельной девятиэтажки. Адрес, который выдал сигнал, прежде чем телефон Али снова умер. Вычислить, кто здесь живет, было делом техники. Подруги у нее наперечет. Осталась одна – Маша. Для меня это просто точка на карте. Координаты, где спряталось мое сокровище.

Я не врываюсь. Не ломлюсь в дверь. Сила – в выдержке. Я дал ей время. Отправил сообщения. Не приказы, а… просьбы. Я надеялся, что она прочтет. Что поймет.

Прошел час. Стекло запотело от моего дыхания. Город за окном живет своей жизнью, а мой мир сузился до этого грязного подъезда.

И вот сигнал. Короткий, как вздох. Телефон включили.

Адреналин ударяет в виски, но я не двигаюсь. Жду. Пять. Десять. Пятнадцать минут. И тогда дверь подъезда открывается.

Выходит она.

Моя Алечка. В том самом кашемировом кардигане, что я ей купил. Он болтается на ней, как на вешалке. Даже в скупом свете фонаря видно: ее фигурка кажется еще более хрупкой, поникшей. Она делает шаг от подъезда, потом другой, будто не в силах усидеть в четырех стенах. Не к скамейке, а просто в сторону, в ночь. В ее движении все отчаяние этих двух дней.

Хватит. С меня хватит.

Я бесшумно выхожу из машины. Ночь поглощает звук. Я сокращаю дистанцию, используя тень от высоких кустов, растущих вдоль дорожки. Она делает еще один шаг, и я выхожу ей навстречу из мрака.

Реакция мгновенна. Она вздрагивает, резко оборачивается, инстинктивно отскакивает. Глаза – два испуганных озера, полных ночного ужаса. Губы уже готовы издать крик.

Я делаю быстрый шаг вперед, подставляя лиц под свет фонаря.

— Тише, — говорю я. — Тише, Алечка. Это я.

Она замирает, не в силах поверить. Я вижу, как в ее взгляде панический страх сменяется шоком, а затем щемящим узнаванием. И прежде чем она успевает что-то сказать, я протягиваю руки и притягиваю ее к себе.

Она издает короткий, перепуганный выдох, тело на мгновение деревенеет в моих руках. Но я не отпускаю. Прижимаю крепче.

— Я здесь, — шепчу я ей в волосы. Они пахнут чужим шампунем, и это сводит меня с ума. — Я нашел тебя. Успокойся.

Она затихает, вся дрожит. Ее пальцы впиваются в ткань моего пальто, цепляются, будто боятся, что это мираж.

— Как… — ее голос прерывается. — Как ты меня нашел?

— Телефон, — отвечаю я просто, не отпуская ее. — А я всегда знаю, где мое.

Она пытается отстраниться, чтобы посмотреть мне в лицо, но я не даю. Сейчас нельзя. Сейчас любая дистанция – это риск, что она снова сорвется в бегство.

— Я прочитала твои сообщения, — шепчет она, уткнувшись лицом мне в грудь.

— И что? — спрашиваю я, все так же тихо. — Ты решила, что твое место здесь, в ночи, у чужого подъезда? Что это лучше, чем быть со мной?

— Я не хотела быть твоей проблемой! — в ее голосе прорывается отчаянная нота. Она вырывается, наконец, отстраняется, и в ее глазах, так близко, я вижу не испуг, а боль. Ту самую, что грызла и меня. — Из-за меня у тебя война с сыном, с моим отцом! Я разрушаю твою жизнь, Герман!

Я беру ее за подбородок, заставляю смотреть на себя. В тусклом свете ее лицо кажется хрупким, почти детским.

— Слушай меня. Ты не проблема. Никогда не была. Макс – проблема. Сергей – проблема. Лина – проблема. А ты… — я делаю паузу, ловлю ее испуганный взгляд. — Ты – единственное, что имеет значение. Та, что заставила меня почувствовать себя живым за последние… черт, да за последние двадцать лет.

Она замирает, глаза широко раскрыты.

— Ты ушла, и в моем доме, в моей жизни образовалась пустота. Такая, что дышать нечем. Я не могу работать. Не могу спать. Я ездил по всему городу, как сумасшедший, искал тебя. Потому что без тебя все это – прах. Деньги, власть, этот чертов пентхаус… Все это не имеет смысла, если в нем нет тебя.

Я вижу, как по ее щекам текут слезы. Она не пытается их смахнуть.

— Я думала… я думала, ты разозлишься. Прикажешь вернуться. Станешь таким, как все.

— Я злился, — признаюсь я. — Первой моей мыслью было найти тебя, запереть и никогда не выпускать. Но это был бы я – старый, властный ублюдок, каким ты меня, наверное, и считаешь. А потом… потом я понял. Сила не в том, чтобы удержать силой. Сила в том, чтобы позволить уйти. И надеяться, что ты вернешься. Добровольно.

Я отпускаю ее подбородок, провожу большим пальцем по мокрой от слез щеке.

— Я не приказываю тебе вернуться, Аля. Я прошу. Вернись. Потому что я не могу без тебя. Потому что я… — глоток воздуха. Слово, которое я не говорил никому и никогда, давит горло, обжигает изнутри. Но оно – единственное, что имеет вес. Единственная правда. — Потому что я люблю тебя.

Она замирает, словно не веря своим ушам. Ее губы чуть приоткрыты, в глазах буря из неверия, надежды и той самой, порочной, всепоглощающей связи, что с первой секунды связала нас.

— Ты… любишь меня?

— Да, черт возьми. Люблю. Твою глупую, благородную душу. Твою силу. Твою нежность. Все. Я люблю тебя. И если ты хочешь уйти – уходи. Я не стану тебя удерживать. Но знай: мой мир умрет вместе с тобой.

Она смотрит на меня долго-долго. Вглядывается в лицо, будто ищет следы лжи. Но находит только боль. Пустоту. И любовь.

Потом ее рука медленно поднимается и ложится мне на щеку. Холодные пальцы касаются кожи, и от этого прикосновения во мне все сжимается в тугой, болезненный комок ожидания.

— Я так испугалась, — шепчет она. — Испугалась, что потеряла тебя. Что сама все разрушила. Я не хочу никуда уходить, Герман. Я хочу быть с тобой. Только с тобой.

И она поднимается на цыпочки и целует меня. Нежно, несмело, но с той самой самоотдачей, что сводит меня с ума. В этом поцелуе капитуляция и победа. Не моя над ней. Наша. Над всем миром, что пытался нас разлучить.

Я обнимаю ее, прижимаю к себе, чувствуя, как ее худенькое тело приникает ко мне, ищет опоры и тепла.

— Поехали домой, Алечка, — говорю я, и мой голос снова обретает твердость, но теперь в нем нет приказа. Есть обещание. — В наш дом.

Она кивает, пряча лицо у меня на груди.

— Домой.