Глава 9

(Герман)

Вот он, момент. Я над ней, а она вся – сплошной трепет. Глаза скрыты повязкой, но по запрокинутому лицу, по приоткрытым в немом вопле губам я вижу все. Эхо только что пережитого оргазма еще бьется в ней мелкой дрожью, и я чувствую эти конвульсии своими пальцами на ее бедрах. Ее тело снова просится в полет. Оно умоляет о завершении, о наполнении.

Мой зверь рвется наружу, готовый ворваться в эту влажную, пылающую тесноту. Да, черт возьми, я бы не прочь посмотреть, как эти невинные губы опустятся ниже… сомкнутся на моем члене… но это будет потом. На десерт. Сегодня – все для нее. Для моей Алечки.

Я вхожу в нее. Медленно. Черт, она такая маленькая, узенькая. Обжигающе тесная, даже после всего. Я замираю, давая ей привыкнуть, чувствуя, как каждое ее мышечное волоконце сжимается вокруг меня, пытаясь принять, обхватить. Из-под шелковой повязки вырывается сдавленный, хриплый вздох: смесь шока и пробуждающейся жажды.

— Дыши, — приказываю я тихо, сам с трудом сдерживая инстинкт начать двигаться, вбить себя в нее до самого предела. — Прими меня. Всего.

И начинаю двигаться. Осторожно, но с железной уверенностью. Каждый толчок выверенный, глубокий, до самых ворот матки. Моя рука находит ее грудь, сжимает. Большой палец грубо трет ее напряженный, будто каменный сосок.

Она стонет, и в этом стоне уже нет страха, одна лишь животная, отчаянная потребность. Ее связанные запястья дернулись над головой, шелк галстука натянулся, и этот знак ее беспомощности заставляет меня двигаться резче.

— Скажи, чего ты хочешь, — мой голос хриплый от сдерживания. Я не прошу, я требую исповеди. — Говори. Скажи громко.

— Герман… прошу… — ее голос срывается.

— Что просишь? Конкретно, — я намеренно замедляю ритм, почти выхожу из нее, доводя до исступления.

— Сильнее… Пожалуйста, не останавливайся… — она задыхается, ее ноги инстинктивно обвиваются вокруг моей спины, прижимая, впиваясь пятками, пытаясь контролировать неконтролируемое.

Но этого мало. Мне нужно полное падение. Нужно стереть последние границы. Я резко выхожу из нее. Она издает жалобный, потерянный звук, ее тело выгибается, ища утраченную полноту.

— На колени, — рычу я, перекатывая ее на живот и ставя на четвереньки.

Она повинуется немедленно, послушно, вся дрожа от предвкушения и стыда. Ее поза – совершенное воплощение покорности. Связанные руки все так же закинуты за голову, что заставляет ее прогибаться в спине, подставляя себя. Шелковая повязка скрывает ее взгляд, оставляя мне лишь ее стоны и безупречную линию спины, переходящую в округлые, упругие ягодицы.

Только сейчас, в этой новой позе, я одной рукой развязываю узел на ее запястьях. Шелк соскальзывает, ее руки падают, затекшие, обессиленные. Она пытается опереться на локти, но я тут же захватываю ее бедра, вгоняю себя в нее сзади, одним мощным, безжалостным толчком.

Она вскрикивает громко, бессвязно, и этот новый угол, эта глубина заставляют ее тело немедленно сжаться в вихре нового, надвигающегося пика.

Мои руки скользят по ее бокам, сжимают ее груди, чувствуя, как ее соски твердеют еще сильнее в моих ладонях. Одна рука опускается ниже, к тому месту, где мы соединены, и я начинаю ласкать ее разбухший, истерзанный моим ртом клитор, пока член продолжает свое ритмичное, неумолимое вторжение.

— Да… вот так… вот так! — бормочет она в подушку, уже не стесняясь, полностью отдавшись ощущениям, ее голос сиплый от криков.

Моя ладонь опускается на ее округлую, подрагивающую плоть. Не сильный удар, а скорее властный, одобряющий шлепок. Она вздрагивает всем телом и издает новый, прерывистый стон: не от боли, а от шока, унижения и дикого, непривычного возбуждения.

— Никогда? — спрашиваю я хрипло, не прекращая своих движений, чувствуя, как ее внутренности судорожно обнимают меня. — Он не касался тебя вот так? Не ставил на колени?

— Н-нет… Никогда… — ее ответ тонет в рыдании, и она сама начинает двигать бедрами навстречу моим толчкам, еще более властным и глубоким.

Вот теперь. Теперь можно.

Сдерживание лопается. Я выпускаю поводья. Все это время подготовки, томного ожидания, взрываются одной стремительной, властной кульминацией. Я вгоняю в нее себя снова и снова, держа ее за бедра, меняя угол, глубину, темп, показывая ей всю мощь и опыт.

Ее тело полностью раскрывается, теряет контроль, граничащий с безумием. Оно бьется в истерике подо мной, ее крики, ее рыдания рвут тишину пентхауса.

— Герман!.. Герман!

Она кричит мое имя. Снова и снова. Чуждое, незнакомое ей до сегодняшнего вечера. И в этом крике – вся ее капитуляция. Весь мой триумф.

Она моя. Окончательно. Безвозвратно. И она даже не видит моего лица, когда ее накрывает новая, еще более сокрушительная волна, вырывая из ее горла долгий, пронзительный стон, в котором тонет все.