Похмелье от магии и Музыкальная пауза

Виктор ушел на рассвете. Я проснулась позже, когда солнце уже вовсю хозяйничало в комнате, безжалостно высвечивая пылинки в воздухе. Я потянулась... и поморщилась. ​Вчерашняя легкость, подаренная сексом и магическим резонансом, испарилась. Тело болело. Не так адски, как в первые дни, но ощутимо. Тазобедренный сустав ныл, напоминая о скачках. Кожа на руках казалась сухой, пергаментной. Я подошла к зеркалу. Из стекла на меня смотрела женщина... без возраста. В глазах горел огонь, губы были припухшими от поцелуев, но морщинки у глаз и на шее никуда не делись. Магия — это косметика, а не пластическая хирургия. Пока я в потоке — я сияю. Как только поток слабеет — карета превращается в тыкву. ​— Ничего, — сказала я своему отражению, нанося остатки крема. — Тыква тоже полезна. В ней каротин. ​Я оделась (снова брюки, к черту юбки) и спустилась вниз. ​Газовая атака ​Во дворе царило странное оживление. Солдаты построились на плацу. Виктор проводил смотр. Но строй... хихикал. То тут, то там раздавались характерные, смущенные звуки.Прррр... А за ними — сдавленные смешки. ​Я подошла к Маркусу, который стоял с красным лицом, стараясь сохранять невозмутимость. — Доброе утро, капитан. Боевой дух на высоте? ​В этот момент один из солдат в первом ряду громко испортил воздух. Строй грохнул хохотом. — Отставить смех! — рявкнул Маркус, но его губы тоже дергались. — Виноват, миледи. Это... это ваш "Солнечный Корень". ​— Топинамбур? — догадалась я. ​— Он самый. Вкусный, зараза, сил дает — хоть гору сверни. Но... — Маркус понизил голос. — Животы у парней играют, как полковые трубы. В казарму зайти страшно — глаза режет. ​Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Инулин, — констатировала я. — Организм не привык к такому количеству клетчатки. Я повернулась к строю. — Солдаты! Смех стих. — То, что вы... слышите, это звук работающего мотора! Ваше тело перестраивается на усиленное топливо. Привыкнете. Зато, я слышала, никто сегодня на утренней пробежке не задыхался? ​— Никак нет, миледи! — гаркнул тот самый "музыкальный" солдат. — Бежали как лоси! Даже реактивная тяга помогала! ​Двор снова взорвался хохотом. Даже Виктор, стоявший в центре плаца, позволил себе улыбку. Но его взгляд, направленный на меня, был... сложным. Он смотрел на меня не как любовник. Он смотрел как аналитик, который пытается понять: то, что было ночью — это реальность или морок? ​Химия и Жизнь ​Я подошла к кузнице. Там кипела работа. Мечи уже достали из чанов с кислым вином. Они лежали грудой серого, матового металла. Ржавчина ушла, но вид был непрезентабельный. ​— Стоп! — крикнула я кузнецу, который собирался протирать клинок маслом. — Ты промыл их? ​Кузнец вытаращил глаза. — Водой, миледи. — Воды мало! Кислота осталась в порах металла. Через неделю они заржавеют так, что рассыплются. Я указала на ведро с золой (которое приготовили для мыла). — Щелок! Сделай слабый раствор золы. Промой каждый меч в щелочи. Она убьет кислоту. И только потом — сушить, греть и в масло. ​— Химия, — буркнул подошедший Виктор. — Вы и в стали разбираетесь, Матильда? — Я разбираюсь в реакциях, Виктор. Нейтрализация. Основа равновесия. ​Он посмотрел на меня в упор. — Равновесия... — повторил он. — Вчера ночью... это тоже было равновесие? Или вы просто... подпитали меня? Как эти мечи? ​Вот оно. Страх "иллюзии". Он думает, что я использовала его как батарейку. Или как эротическую игрушку под действием чар. ​— Виктор, — я сделала шаг к нему, игнорируя взгляды кузнецов. — Вчера ночью не было магии. Были мужчина и женщина. — Орхидея светилась, — напомнил он сухо. — И вы... вы менялись. В моих руках. То старуха, то дева. ​Мне стало больно. — Я менялась, потому что вы смотрели на меня с любовью, — тихо сказала я. — А сейчас вы смотрите со страхом. И я снова старею. Видите? ​Я провела рукой по своему лицу, где на ярком солнце были видны все морщинки.

— Это я, Виктор. Настоящая. С газообразующим топинамбуром, больной спиной и знаниями, которые спасут этот замок. Я выпрямилась. — Если вам нужна вечно юная фея — это не ко мне. Я — кризис-менеджер. И я работаю с тем материалом, который есть. ​Он молчал секунду. Потом его лицо смягчилось. — Простите. Я... просто отвык от счастья. И ищу подвох. ​— Подвох в том, что нам нужно идти ко Второму Узлу. И там, судя по карте, нам понадобятся не кони, а лодки.

Мы вернулись в штаб (Оружейную). Я разложила карту. — Узел №1 (Воздух/Молния) активирован. Он дает энергию и защиту от ударов сверху. — Узел №2, — я ткнула пальцем в синюю точку. — Озеро Слез. Глубоко в ущелье. ​— Это заброшенные шахты, — сказал Маркус. — Старые штольни, которые затопило лет пятьдесят назад. Там никто не ходит. Говорят, там живет Водяной Дракон. Ну, или гигантская щука. ​— Вода, — кивнула я. — Гидроэлектростанция. Если мы запустим этот узел, у нас будет не просто свет. У нас будетмощность. Мы сможем запустить механизмы. Мельницу. Лесопилку. ​— Но там вода, — Виктор нахмурился. — Если Кристалл на дне... как мы до него доберемся? Я умею плавать, но не дышать под водой. ​Я вспомнила книгу Ровены. — Там была схема... Дыхательный аппарат? Нет, слишком сложно. Но там был рецепт. «Жабры. Зелье трансформации. Опасно. Ингредиенты: жабья икра, водоросли из глубин...» Бррр. ​— Дора, — осенило меня. — В теплице. Я видела там странный тростник. Полый. Длинный. — Трубка? — Виктор поднял бровь. — Вы хотите, чтобы я нырял с соломинкой? ​— Нет. Я хочу сделать водолазный колокол. Или... Я посмотрела на бочку с маслом. — Маркус, найдите мне самую большую, крепкую бочку. И кузнеца. Мы будем строить батискаф. Оставив мужчин спорить о конструкции батискафа (Виктор предлагал обить бочку кожей, Маркус — просмолить в три слоя), я отправилась инспектировать свой новый «Производственный отдел». ​Комната старого писаря, которую выделили Доре, находилась в дальнем конце коридора. Я ожидала увидеть там рабочий беспорядок: мешки, грязь, начало процесса. Но когда я открыла дверь, меня встретил...завод. ​В комнате пахло так густо, что воздух можно было резать ножом: ментол, камфора, перец и что-то сладковато-хищное. Вдоль стен, на полках, которые Дора, видимо, сколотила сама из ящиков (или заставила Питера), стояли ряды глиняных горшочков. Ровные. Одинаковые. С угольными молниями на боках. Десятки горшочков. Сотни. ​Дора стояла у стола, что-то яростно перетирая в огромной ступке. Её волосы выбились из-под косынки, на щеке было пятно сажи, а в глазах горел тот самый огонь, который бывает у художников или маньяков в момент вдохновения. ​— Дора? — осторожно позвала я. ​Она подпрыгнула, чуть не уронив пестик. — Миледи! Вы пришли! — она сияла. — Смотрите! Я выполнила план! ​— План? — я подошла к полкам. — Дора, я просила двадцать банок крема и пять настоек. Здесь... здесь на полк хватит! ​— Ну так... — она смущенно вытерла руки о передник. — Жир топился так хорошо! А травы... они такие сочные! Я не могла остановиться. Жалко же, если сок пропадет. Она начала тыкать пальцем в ряды. — Вот это — «Огонь» (партия 1, усиленная). Это — «Мятный Бриз» (успокоительное, я добавила туда валериану, так что спать будут как убитые). А вот это... Она указала на ряд маленьких баночек с зеленой субстанцией. — Это я сама придумала. Эксперимент. Мазь от грибка и гниения. Я смешала сок того жгучего мха из подземелья с дегтем. Вонь страшная, но я намазала старый сапог — плесень исчезла за секунду! ​Я смотрела на неё с благоговейным ужасом. Передо мной стоял Стахановец средневековья. Трудоголик, которому дали лабораторию и забыли сказать «стоп». — Дора, ты спала? — Немножко. Пока отвар остывал. ​Вдруг куча тряпья в углу стола зашевелилась. Я отшатнулась, положив руку на кинжал. — Крыса? ​— Нет! Что вы! — Дора бросилась к столу и нежно погладила...растение. ​Это был не цветок. Это был клубок толстых, мясистых стеблей, покрытых мягким пушком. Из центра клубка торчали два листа, подозрительно напоминающие уши, и один крупный, закрытый бутон. Клубок задрожал и издал звук:«Уррр-хррр...» Звук был похож на мурлыканье кота, у которого бронхит. ​— Знакомьтесь, этоЗубастик, — представила Дора, чеша растение между «ушами». Стебли от удовольствия извивались и терлись о её пальцы. ​— Зубастик? — переспросила я, чувствуя, как дергается глаз. — Дора, это... из Оранжереи? ​— Ага. Он за мной увязался. Отцепился от корня и пополз. Ну как я могла его оставить? Он же маленький! И полезный! — Полезный? — Он мух ловит! — гордо заявила Дора. — И пауков. Смотрите. ​Она поймала пролетавшую сонную зимнюю муху и поднесла к бутону. Хап! Бутон раскрылся на долю секунды — я успела заметить ряды мелких, острых шипов — и захлопнулся. «Чвяк»,— довольно сказало растение и снова заурчало. ​— Он вместо кошки, — умиленно сказала Дора. — Только в лоток ходить не надо, я его в горшок посадила. Он меня охраняет. Вчера Ганс зашел, хотел банку взять без спроса, так Зубастик на него зашипел и плюнул соком. Ганс убежал. ​Я смотрела на это ботаническое чудо-юдо. Разумное (или полуразумное) хищное растение, которое работает сторожевой собакой и мухоловкой. И девочка-травница, которая приручила его, как хомячка.

— Дора, — сказала я очень серьезно. — Ты гений. И ты пугаешь меня до икоты. Она расцвела. — Спасибо, миледи! ​— Значит так. Зубастика кормить, но из лаборатории не выпускать. Если он сожрет кого-то из солдат, у нас будут проблемы с отчетностью. Я обвела рукой полки с продукцией. — А с этим... перепроизводством надо что-то делать. Ты наварила столько, что нам нужен не Ицхак, а торговый флот. ​— Может, отправим обоз в город? — предложила Дора. — Сами? — Опасно. Дороги... И тут меня осенило. Раймунд. Он хотел мыло? Он получит мыло. И мазь. И настойку. Мы завалим его рынок нашей продукцией. Мы сделаем его зависимым от наших поставок еще до того, как он решит на нас напасть. ​— Дора, — я хищно улыбнулась. — Готовь "подарочный набор". Самый лучший. В красивой коробке. Мы отправим посылку нашему дорогому соседу. С наилучшими пожеланиями... и намеком на то, что у нас этого добра — завались. ​Я вышла из лаборатории, слыша, как за спиной Дора воркует со своим зеленым монстром: — Кто у нас хороший мальчик? Кто сейчас получит кусочек мяса? ​Да, кадры решают всё. Особенно кадры с легкой маникальностью. Оставив Дору ворковать с Зубастиком, я направилась в «штаб тыла» — на кухню. Здесь было тихо и тепло. Пахло жареным луком и тем самым вездесущим топинамбуром. Мерца сидела за столом, обложившись грифельными досками, на которых она (с помощью Эльзы, так как сама писать не умела) вела учет. ​Увидев меня, она тяжело поднялась. Взгляд у экономки был тоскливый. Такой взгляд бывает у человека, который привык к сдобным булочкам, а его посадили на кето-диету. ​— Миледи, — начала она без предисловий. — У нас беда. — Крысы? — напряглась я. — Хуже. Дно. ​Она подвела меня к огромным ларям для муки, стоявшим в углу. Открыла крышку. Там, на дне, белел жалкий слой мучной пыли. — Ганс выскреб остатки на сегодняшний хлеб. На завтра еще хватит. А послезавтра... — Мерца развела пухлыми руками. — Всё. Пусто. ​Я заглянула в ларь. — А зерно? В амбаре? — Так Алан всё вывез еще месяц назад. Оставил мешков десять, да и те мыши погрызли. ​Мерца подошла ко мне ближе, заискивающе заглядывая в глаза. — Миледи... Вы вон какие чудеса творите. Топинамбур этот вырастили, помидоры... А может, это... — она сделала неопределенный жест руками в воздухе. — Зернышко посадите? В подвале-то? Пшеничку бы. Или рожь. Чтобы к утру — колосилось? ​Я посмотрела на её объемную фигуру, обтянутую передником. Мерца любила поесть. Это было её слабое место, её страсть и её религия. Для неё жизнь без пирога была не жизнью, а существованием. ​— Мерца, — вздохнула я. — Пшеница — это не помидор. Ей простор нужен. Солнце настоящее, ветер. Гектары полей. В подвале я могу вырастить грядку. Ну, мешок зерна соберем. А нам тонны нужны. Я постучала пальцем по пустому ларю. — Магия не всесильна. Я не могу накормить пятьдесят мужиков хлебом из воздуха. ​Лицо Мерцы вытянулось, став похожим на сдувшееся тесто. — Так что ж, голодать будем? На одних корнях этих... музыкальных? — она скривилась. — У меня от них уже в животе ураган. И Ганс говорит, что без хлеба солдат ноги таскать не будет. ​— Голодать не будем, — твердо сказала я. — У нас есть деньги. Ицхак оставил серебро. Я приняла решение. — Собирай список, Мерца. Мука — приоритет номер один. Крупы (ячмень, гречка, если есть). Горох. Но это приедет только со следующим обозом. Неделя, не меньше. ​— Неделя... — простонала она. — Мы ж высохнем. ​— Не высохнете, — я окинула взглядом её формы. — Запасов у организма хватит. Но режим вводим жесткий. • ​Хлеб — только по пайке.Никаких перекусов горбушками. • ​Лепешки.Ганс пусть мешает остатки муки с отрубями и... с сушеным топинамбуром. — С чем?! — ахнула она. — С топинамбуром. Его высушить, смолоть в муку. Он сладкий. Будут сладкие лепешки. Это сэкономит пшеницу. ​Мерца смотрела на меня с ужасом и уважением. — Вы и в муку его... Ну, хозяйка... — Жить захочешь — и не так раскорячишься, — пробормотала я цитату из прошлой жизни. — И еще. Мясо. — Коров резать не дам! — сразу встала в позу я (хотя она и не предлагала). — Нет. Охота. Я повернулась к двери. — Скажи Виктору, пусть выделит двух лучников. В лесу должны быть кабаны или олени. Если мы не можем испечь пирог, мы зажарим дичь. ​Мерца облизнулась. Слово "кабан" примирило её с отсутствием булок. — Кабан — это хорошо. С брусникой... — Вот и займись. ​Я вышла с кухни, чувствуя тяжесть новой проблемы. Продовольственная безопасность висела на волоске. "Око Бури" могло не нападать — им достаточно было подождать, пока мы съедим последний мешок муки. Блокада. Они взяли нас в блокаду. ​— Нам нужно озеро, — сказала я сама себе, шагая по коридору. — Узел №2. Если мы запустим мельницу, мы сможем молоть все, что найдем. Желуди. Кору. Топинамбур. И нам нужна рыба. Озеро Слез глубокое. Там должна быть рыба. ​Я ускорила шаг. Инженеры ждали меня в кузнице. Пришло время строить подводную лодку.