1. Голубой огонёк
Наши дни
Жизнь — она как зебра: белая полоса, чёрная полоса, жопа.
Давненько Андрей не чувствовал себя в такой жопе, как на съёмках этого идиотского голубого огонька. Он вообще ненавидел новогодние телевизионные шоу: одни и те же рожи из года в год, одни и те же песни, одни и те же набившие оскомину пожелания… и он сам, непонятно как затесавшийся в эту тусовку, потому что никакой звездой давно уже не был.
Та журналистская сука, что звонила ему месяц назад по поводу интервью, так и сказала: “Мы готовим большой материал о бывших звёздах российской эстрады…” Разумеется, он её послал, но выражение “бывшая звезда” накрепко засело в памяти, словно толстая болючая заноза под кожей.
Хорошо, пусть Андрей всего лишь “бывший”. Но он пока ещё не умер, мать вашу, он жив! И его по-прежнему каждый год приглашают на праздничные съёмки. Съёмки, да… Андрей ухмыльнулся с горькой самоиронией. Велика честь: послушно открывать рот под фонограмму своего старого новогоднего хита, который давно уже сидит у него в печёнках! Примитивный текст, простейшая мелодия, но, тем не менее, песня, что называется, “попала в струю”, и теперь без неё не обходится ни один новогодний концерт. Можно сказать, его главная кормилица в эти праздничные дни.
Так что приходилось изо всех своих актёрских способностей изображать веселье и предвкушение “лучшего праздника”, натужно улыбаться в камеру, поднимать бокал с ненастоящим шампанским и фальшиво провозглашать: “С новым годом, с новым счастьем!” А ещё — ловить на себе снисходительные взгляды звёзд новых, не погасших, находящихся в самом расцвете сил и славы.
Именно это было самым унизительным — осознавать, насколько жалко ты выглядишь на фоне более успешных, популярных и молодых коллег. Впрочем, они-то его даже коллегой не считали, в их глазах Андрей Вишневский давно уже превратился в сбитого лётчика.
Гримёрку в Останкино ему предсказуемо выделили самую говённую — маленькую, тёмную, неудобную. Ещё и делить её наверняка придётся с такими же неудачниками, как он сам, потому что отдельных гримёрных Андрею уже сто лет не предлагали. О райдере, понятное дело, не стоило и заикаться. Это другие артисты могут позволить себе выпендриваться, требуя дорогущие вина, французские сыры и икру — Вишневскому за целый съёмочный день полагается чай из пакетика, растворимый кофе и пара бутербродов с заветренной колбасой. Что ж, спасибо и на этом…
***
С неудачником Андрей угадал: его соседом по гримёрной оказался престарелый мэтр ещё советской эстрады, Альберт Макаров. Некогда он обладал чарующим бархатным баритоном, влюбляющим в себя всех женщин страны, но сейчас его голос представлял собой не что иное, как дребезжащий старческий козлетон.
Находясь в непосредственной близости от мэтра в тесноте гримёрки, Андрей едва не задыхался от явственного амбре старости, тлена и одиночества. О, этот запах был ему хорошо знаком с самых первых лет проживания в Москве: именно так пахло от его квартирной хозяйки Инессы Ивановны, светлая ей память. Сложное сочетание ноток ладана и нафталина вперемешку с допотопными духами “Красная Москва”… хотя у Макарова был, скорее, “Тройной одеколон”, наверняка сохранившийся ещё с советских времён, Андрей нисколько не удивился бы.
Он видел, насколько старикану тяжело на съёмках: он неуверенно шаркал по скользкому полу студии, горбился, тяжело дышал, потел и кряхтел под софитами, не всегда открывал рот под фонограмму в нужных местах… Когда, наконец, объявили небольшой перерыв, сил мэтра едва хватило на то, чтобы доползти до гримёрки и беспомощно рухнуть в кресло. Рожа у него была красная, как свёкла, словно он только что пробежал стометровку.
— Давление подскочило, — пожаловался он. — Хорошо, что таблетки захватил. Плесни-ка мне минералочки, сынок.
После минералочки пришлось провожать заслуженного-народного в туалет и даже помогать ему расстёгивать ширинку тесных концертных штанов. Мэтр бодрился, прекрасно понимая, что выглядит жалко, и пытался острить:
— Дальше уж я сам справлюсь, хрен мне держать не надо!
Андрей не был в этом уверен, но не стал настаивать. Ну, обоссыт дедуля свои парадно-выползные брюки — разве это его проблема?
Макаров не обоссал. В его случае это можно было считать успехом.
— Зачем вы вообще согласились на эти съёмки? — в сердцах спросил Андрей, наблюдая чуть позже, как дедуля гоняется ложкой за лохматыми кусками размокшего печенья в чашке с чаем. — Вам же трудно, я вижу. Да и вообще… — он хотел было добавить “давно не по возрасту”, но вовремя прикусил язык.
— Раз меня зовут на телевидение — значит, пока ещё не забыли, — гордо приосанился старикан. — Только полный кретин откажется от возможности мелькнуть на экране в новогоднюю ночь. Новый год — это особенный праздник. За общим столом собираются все поколения, и стар, и млад. И все, буквально все смотрят телевизор! Так что это прекрасный шанс напомнить о себе… концертов-то давно уже нет, и на гастроли не зовут, — усмехнулся мэтр. — В “огоньке” засветиться — милое дело. Ты сам-то зачем сюда пришёл, сынок? — глаза его блеснули лукавством.
Андрей почувствовал себя так, словно его окунули мордой в дерьмо. И в самом деле, на хрена он выпендривается, и главное — перед кем? Сам-то разве далеко ушёл? Всей душой ненавидя эти праздничные съёмки, он, тем не менее, скрепя сердце соглашается на них каждый год. Для чего? Да всё для того же — чтобы тупо напомнить о себе. Чтобы зрители, не дай бог, окончательно не забыли некогда дико популярного, а ныне никчёмного и никому не нужного Андрюшу Вишневского.
И этот престарелый мэтр — не кто иной, как сам Андрей в будущем… не таком уж и отдалённом, не таком уж и карикатурном будущем, если разобраться. Разве что он не будет отягощён регалиями “заслуженного” и тем более “народного”. И ещё не факт, что какой-нибудь сердобольный малый любезно согласится расстёгивать его ширинку.
На душе стало так кисло, что Андрей поморщился. “Скажи спасибо, что тебя в принципе позвали на эти грёбаные съёмки, могли бы и не снизойти, — мрачно подумал он. — А теперь заткнись и радуйся молча. Что называется, кушай на здоровье, не обляпайся”.