6. Визит племянника

Итак, с милейшей и добрейшей хозяйкой квартиры они сосуществовали на одной территории вполне мирно, можно даже сказать — идиллически. Она называла его исключительно “Андрюшей” или “голубчиком”, а ему было по-настоящему интересно слушать её воспоминания о театральном прошлом. Даже кошки признали его за своего и иногда (не слишком часто) снисходили до того, что позволяли себя погладить.

Незаметно пролетела осень. Андрей по-прежнему трудился курьером в своей мутной, непонятно чем занимающейся, фирме и продолжал надеяться на большее. Он до сих пор не получил ответа ни от одной из звукозаписывающих компаний, но всё ещё не терял надежды. Вот только сохранять оптимизм с каждым месяцем становилось всё сложнее и сложнее, им постепенно овладевала вязкая хандра, совпавшая со сменой сезонов.

Московский декабрь окончательно его доконал: серость, слякоть, мерзость и хмарь, низкое свинцовое небо над головой, хлюпающая снежно-грязевая жижа под ногами, влажный ледяной ветер, пробирающий до костей… В эту свою первую столичную зиму Андрей переболел всем, чем только можно — ангиной, бронхитом, отитом, гриппом, словно организм сказал ему: стоп, я так больше не могу!

Его периодически накрывало диким отчаянием, замешенным на беспросветности и безысходности. Андрей не мог избавиться от чувства липкого обдирающего одиночества, которое особенно усиливалось по ночам. Стыдно было реветь, как маленькому, поэтому он просто стискивал уголок подушки зубами в своей комнате, чтобы не разбудить старуху, и давился слезами. В такие моменты он даже завидовал Инессе Ивановне: у неё были хотя бы кошки. Они спали в её постели — кто-то в ногах у хозяйки, кто-то на подушке, кто-то под боком. Наверное, не так страшно и одиноко засыпать в холодной постели, если рядом с тобой мурчат тёплые пушистые морды…

Всеобщая подготовка к новому году только усиливала ощущение душераздирающего одиночества, Андрей чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. А вот старуха, напротив, была очень воодушевлена: она обожала всю эту предновогоднюю суету и гоняла Андрея по магазинам и рынкам, чтобы он заблаговременно закупился мандаринами, зелёным горошком, консервированной кукурузой, крабовыми палочками, свиными ножками для холодца и сгущёнкой для торта.

***

Как-то раз, вернувшись после очередного забега по магазинам, Андрей притащил тяжеленные пакеты на кухню и обнаружил, что у Инессы Ивановны гости. Точнее, гость — незнакомый мужик лет пятидесяти.

— Знакомься, Андрюшенька, — представила хозяйка, — мой племянник Николай.

Андрей взглянул на племянника с умеренным интересом — до этого ни один из родственников Бестужевой не удостаивал её своими визитами — и, буркнув что-то дежурно-вежливое в качестве приветствия, принялся раскладывать продукты на полках в холодильнике. На гостя он больше не смотрел, но, обернувшись, нечаянно поймал тяжёлый мрачный взгляд в свою сторону, от которого сразу стало неуютно.

Андрей торопился поскорее выложить продукты и свалить к себе в комнату, чтобы не мешать милой родственной беседе, однако, едва он захлопнул дверцу холодильника и собрался ретироваться, в спину ему негромко, но выразительно кашлянули:

— Выйдем на балкон, покурим?

— Андрюша не курит, — прежде, чем он успел ответить, вмешалась Инесса Ивановна; в голосе её звенели обеспокоенные нотки.

— Ничего, нам с ним всё равно потолковать надо, — продолжал настаивать племянник. Андрей обернулся и увидел, что тот ухмыляется, демонстрируя серебряные коронки на передних зубах.

— Ну, давайте выйдем, — он с нарочитой небрежностью передёрнул плечами и послал ободряющий взгляд Инессе Ивановне, чтобы она не нервничала понапрасну.

Не дожидаясь Николая, Андрей первым двинулся к выходу из кухни. Он не оглядывался, но слышал, как скрипнула табуретка и за спиной раздались тяжёлые шаги.

На балконе Николай достал пачку “Примы”, щёлкнул зажигалкой и жадно затянулся. Андрей продолжал молчать, упираясь руками в перила и глядя на заснеженные московские улицы. Он не заводил разговор первым — ждал, когда его начнёт Николай.

— Может, всё-таки курнёшь? — милостиво предложил тот, протягивая пачку.

Андрей помотал головой:

— Вам ведь уже сказали, что я не курю.

Николай рассматривал его с насмешливым любопытством.

— И откуда же ты, такой красивый, вдруг нарисовался? — полюбопытствовал он вроде бы миролюбиво, но в голосе его явственно звучало предостережение. — Из каких таких еб…ней нашей необъятной Родины?

Андрей кашлянул.

— Ну, вообще-то я здесь уже несколько месяцев живу. А вот вы точно “нарисовались” — на моей памяти в первый раз. Из каких вы еб…ней, я тоже не знаю.

— А ты не слишком борзый, пацан? — Николай зыркнул на него исподлобья. — Думаешь, очаровал бабку — и дело в шляпе, хата в центре столицы теперь твоя?

Андрей пожал плечами и спокойно отозвался:

— И в мыслях не было.

— Даже не мечтай! — Николай помахал указательным пальцем перед его носом. — Эта квартира нам достанется. Моей семье, — он выделил интонацией слово “моей”.

Андрей едва заметно поморщился. Глупый получался разговор, совершенно нелепый, если учесть, что никто даже не думал претендовать на старухину квартиру. Но почему-то успокаивать Николая не хотелось, этот тип был ему крайне неприятен. Хотелось, наоборот, вывести его из себя. Взбесить до трясучки!

— Да Инесса Ивановна ещё всех вас переживёт, дай ей бог здоровья, — усмехнулся он. — Всю вашу семью. Так что вы бы не торопились делить шкуру неубитого медведя…

Николай даже оторопел.

— Ты ещё хамить мне будешь, щенок?! Ты на что это намекаешь?

— Ни на что, — устало вздохнул Андрей. — Если это всё, что вас беспокоит, то уверяю — и в мыслях не было на что-то там… претендовать. А теперь я могу идти?

— Ну, я тебе устрою весёлую жизнь, так и знай, — прошипел Николай ему вслед. — Вылетишь отсюда пинком под зад, понял?

— Ага, заранее трепещу, — кивнул тот на ходу, не оборачиваясь.