Глава 4. ВЕЩИЙ СОН С ДВОЙНЫМ ДНОМ
Была пятница, придя с работы и надраив полы, Светка зашла в свою комнату и улеглась на кровать, читать новый детектив. Но не тут-то было, бабке приспичило попить чаю с булочкой, а той, как назло, не оказалось, и она, недолго думая, прервала Светкино чтение и в приказном порядке отправила ее в магазин.
«Как же ты меня достала, — думала Светка, обувая туфли, — ни дня покоя нет. Так и тянет все соки из меня, булочку ей подавай, фигуру бы лучше поберегла, вдруг замуж еще выходить».
Светка заулыбалась, представив Софью Павловну в свадебном платье.
— Чего лыбишься? — недовольно сказала бабка, стоя возле Светки с кошельком в руках.
— Да так, настроение хорошее.
Бабка недовольно фыркнула и достала из кошелька пятьдесят рублей.
— С творогом или с вареньем?
— Любую, да чтобы свежая была.
«Ты и прошлогоднюю проглотишь, и ничего с тобой не будет», — забирая деньги, подумала Светка и вышла из квартиры.
Оказавшись на улице, не спеша пошла по тротуару, чтобы позлить бабку.
«А ты думала, я бегом побегу за твоей булочкой? Нет уж, дорогая Софья Павловна, вечер прекрасный, буду дышать озоном. И поэтому отправлюсь за булочкой на пять углов. И вразвалочку, не спеша, отправлюсь, а вы сидите у окна и ждите, не все же вам надо мной издеваться. Хотя нет, я не мстительная, просто нервы на пределе. Не могу же я послать вас далеко и надолго, вот и приходится держать все в себе. А иногда кажется — еще немного, и вулкан взорвется».
Когда Светка дошла до магазина, на улице стало совсем темно. Взяв корзинку, направилась к хлебному отделу, особого выбора булочек не было, практически все разобрали. Выбор пал на небольшую ватрушку. Бросив ее в корзинку, Светка пошла к молочному отделу, прихватила бутылочку кефира, направилась в сторону кассы. Очередь была небольшой. Встав позади молодой пары, мыслями она ушла в свою жизнь. Наконец подошла ее очередь, и когда Светка уже собиралась выложить свои продукты, ее грубо оттолкнул мужчина со словами:
— Подвинься, бабка, встала тут со своей кошелкой!
Светка отскочила, наступив кому-то на ногу. Машинально извинилась и покраснела, ей было так стыдно и неудобно, что ее при всех так унижают. И она даже вначале немного опешила и растерялась от такой наглости.
Оттолкнул ее высокий, довольно симпатичный мужчина — светловолосый и выхоленный, одетый с иголочки и притом явно в дорогих бутиках. Окинув Светку пренебрежительным взглядом, он стал выкладывать из тележки коньяк, затем фрукты. На руке поблескивали дорогие часы. Развернув кожаный портмоне, набитый купюрами, он достал две пятитысячные. Мужчина источал власть и богатство, и было совсем непонятно, зачем он забрел в магазин для среднего класса. Такие обычно закупаются совершенно в других магазинах. А с другой стороны, попал мужик не в тот магазин, вот и бесит его все. Пожалуй, можно это было переварить, если бы не одно «но». Ведь самое отвратительное в этой ситуации оказалось то, что мужчина, который ее нагло оттолкнул и унизил при всех, был примерно одного возраста с ней, может, чуть старше. Она, конечно, промолчала бы, если бы это были молодые ребята, что с ними спорить. А тут сам уже давно, наверное, дед, но вот поди же, корчит из себя мачо.
Сегодня явно был не самый лучший день у мужика, ибо затронул он ничем не привлекательную, спокойно стоящую женщину, правда, рожденную под знаком Овна. Вот это и было его самой большой ошибкой.
Светку прорвало. Вся копившаяся эти несколько месяцев злость взорвалась и выплеснулась в гневном крике, разнесшемся по магазину.
— Ой! Внучек! Куда ты так торопишься?! Никак обосрался?! Так давай я тебе памперс поменяю!
Кто-то сзади нее прыснул от смеха. Все посетители магазина сразу обратили свои взоры в их сторону. Мужчина, окинув взглядом улыбающихся покупателей, ждущих продолжения перебранки, со злобой посмотрел на Светку. Толпа начинала его бесить. Посетители откровенно разглядывали его с явным интересом и веселыми искорками в глазах, улыбками на лицах. Многие улыбались, кроме Светки, которая немного отошла от кассы и сверлила его злыми глазами.
— Ты чего, дура, орешь?! Закрой свой рот! — выкрикнул мужчина, раздраженно играя желваками, серые глаза вспыхнули яростью. Сделав шаг к Светке, он замахнулся на нее своей пятерней.
Но реакция у нее оказалась быстрее, двадцать с лишним лет замужества за ее бывшим пригодились как никогда. Она со всего маха ударила хама носком туфли прямо по берцовой кости.
Мужчина завыл, схватился за больную ногу и смачно выругался матом.
Мужской веселый смех разнесся сзади Светки, но она не обращала ни на кого внимания. Медленно опустила корзину на пол и встала в боевую стойку, поставив руки по бокам, готовая к сражению.
«Хватило с лихвой хамства от мужа, а этот богатенький выродок приперся не в свой магазин, да еще опозорил при всех, скотина».
Ноздри у Светки раздувались от волнения и тяжелого дыхания, брови от гнева сошлись к переносице, обозначив глубокие параллельные складки, а наполненные злостью глаза поедали мужчину, с воем прыгающего на одной ноге и ругающегося матом на весь магазин.
— Ты!.. — Мужчина обратил на нее свой взор и вспомнил весь матерный запас слов.
— Я! — опять возмущенно сказала Светка. — Ты меня при всех еще материть будешь!
Неистовство распирало ее, и она решила добавить великовозрастному придурку — сделала шаг в его сторону, готовая еще раз долбануть хама. Но ей не дали этого сделать, чьи-то руки подхватили ее как пушинку и оттащили подальше.
— Тише, маленькая, успокойся, а то ты моего брата искалечишь и инвалидом сделаешь.
Мужчина, обхвативший ее, едва говорил от давившего его смеха.
— Серега! Держи ее крепко! Она мне за все ответит! — выкрикнул с перекошенным от злобы лицом все еще державшийся за ногу хам.
Но для Светки уже ничего не существовало вокруг. Она замерла, так как мгновенно вспомнила свой сон и сильные мужские руки, державшие ее в объятьях. Сделала слабую попытку еще раз вырваться, но тут же почувствовала дыхание возле своей головы.
— Тише, тише маленькая. Куда ты так рвешься?
В интонации голоса мужчины, который держал ее крепко в объятиях, слышались веселость и жизнерадостность.
Светка притихла в его могучих руках, оторопев. Для нее в этот момент существовал только этот незнакомец. Она купалась в его мужской силе, запах дорогого парфюма дурманил, дыхание ее в один миг стало тихим, а сердце, казалось, замерло от обволакивающей ее ласки и блаженства. А еще оно зашлось от понимания, что буквально через мгновение они разбегутся в разные стороны — сейчас мужчина разомкнет объятия, и она опять останется во власти холода и одиночества. Ей сразу захотелось унести с собой это волнующее волшебство, впитать в себя силу и мощь незнакомца. Сон ведь был так давно, и она уже забыла, как это — трепетать от волнующих все естество чувств. Да еще каких! Прижавшись к нему спиной, старалась впитать в себя гамму ощущений, оставить в памяти теперь уже настоящие прикосновения незнакомца. Почему вдруг возникло такое желание, она не понимала. Может, потому что никто и никогда в жизни не называл ее так, не прижимал к себе нежно и бережно.
«А может, этот незнакомец быть моей второй половинкой? Глупая, тебя всего лишь мужик к себе прижал, а ты уже размечталась».
Мужчина замер, ему показалось, что женщину, которую он сейчас держит в своих объятиях, он знает уже давно. Смотря на ее светлую макушку, прижав к себе ее тело, вдруг ставшее в один миг родным, он подумал: «Моя».
И его душа замерла от одного только слова.
Как давно это было. Именно так он выбрал себе Альку, каким-то внутренним непонятным чутьем, непостижимым даже ему самому. Одно только слово, переворачивающее все у него внутри и обозначающее только его право на женщину. Завоевать, захватить в свои объятья и не выпускать, наслаждаясь дурманящим, сводящим с ума ароматом ее тела, манящими и слегка припухшими от поцелуев губами.
«Моя».
От нахлынувших воспоминаний и ощущений он растерялся, руки его ослабли.
А Светка в это время тонула, растворяясь в мощи и силе мужского тела. Чтобы запомнить его навсегда. Представила, что проникает всеми клеточками своего организма в него, впитывает его тепло и силу, вновь и вновь растворяется в нем, тонет в омуте счастья.
Неожиданно ее накрыла волна холода и боли. Внутренний голос завизжал.
«Беги!»
Почувствовав, что мужчина ослабил хватку, она в тот же миг юркнула вниз. Выскочив из его объятий, не обращая внимания на брошенную корзину, женщина побежала на выход. Ноги ее не слушались, с большим трудом удавалась как-то их переставлять. Добежав до выхода, она на миг остановилась и повернулась, чтобы унести с собой образ этого мужчины.
Светке незнакомец из сна показался просто огромным, он был примерно метра под два высотой, густые черные волосы красиво уложены. На щеках небольшая щетина, а карие глаза, заполненные растерянностью, смотрели на Светку с изумлением. Мужчину нельзя было назвать красавцем, но он обладал притягательной харизмой, от которой Светку снова накрыло волной оцепенения. Встретившись с ним взглядом, она поняла, что никогда его не забудет. Наконец, охватившее их обоих наваждение развеялось от крика его брата-хама.
— Серега, держи ее, а то убежит! Эта сука за все мне заплатит!
Незнакомец бросился в ее сторону, но она успела юркнуть перед заходившими в магазин людьми.
Светка не понимала, что с ней творится. Что-то тяжелое сидело на ее голове и пропускало свои щупальца сквозь тело, причиняя нестерпимую боль. От этой боли хотелось кричать, упасть и брыкаться, только бы все стало как прежде — без боли и той тяжести, от которых подгибались коленки. Едва хватило сил на полусогнутых ногах дойди до угла магазина и спрятаться, скрыться от чужих глаз. Прислонившись спиной к стене, закрыв глаза от давящей боли, вся белая как смерть, она медленно сползла по стенке на землю от бессилия. Ей казалось, что ее тело пропускают через жернова. Закусив губы, чтобы не закричать, она услышала поспешные шаги, остановившиеся недалеко от нее, и взволнованные голоса.
— Где она?! Где эта ведьма?! Куда могла смыться? Вот сучка, попадись она мне только! Ты хоть видел, куда она побежала?!
— Нет, не видел.
— Так, может, она совсем в другую сторону рванула? Наверно, уже и след простыл.
Светка сжалась, услышав приближающиеся к ней шаги.
Незнакомец остановился на углу здания, совсем рядом.
— Вероятней всего, — сказал он неуверенно, нахмурив брови, и стал внимательно всматриваться в ночную темноту.
Один-единственный шаг за угол здания разделял его от Светки. Шаг — и он бы нашел ее.
Светлана, свернувшись калачиком, лежала на холодном сыром асфальте в полуобморочном состоянии и корчилась от боли, и только разум с проблесками прояснения кричал: «Господи, помоги! Обереги, отведи! Прости мне мой грех и злобу. Прости мне мою ярость, которую я обрушила на незнакомого человека, и не наказывай меня строго».
Но и разум стал туманиться, сливаясь с раздирающей болью в голове, даже мысли приносили нестерпимую боль.
— Серега, ты меня слышишь?! Пошли уже! Ну и вид у тебя, как будто она у тебя кошелек вытащила. Проверь, все на месте?!
— Все нормально, Паша. Пошли, ее нигде не видно.
— Да пошла она…
Хам вновь крепко выругался.
— Вези меня лучше в травму, такое чувство, что она мне кость сломала. Накрылась медным тазом моя рыбалка и девочки, буду сидеть дома с загипсованной ногой.
Павел стоял, едва касаясь больной ногой до асфальта, весь взъерошенный, злой, и был похож на расфуфыренного, нахохлившегося боевого воробья.
Сергей, увидев всю эту картину и вспомнив инцидент в магазине, захохотал во весь голос, согнувшись пополам и держась за живот.
— Ты чего ржешь?! Тебе бы так заехали, я бы посмотрел, как бы ты тогда смеялся.
В голосе говорившего слышалась обида, перемешанная со злостью.
— Замолчи, пожалуйста, а то я сейчас лопну от смеха, внучек!
Сергей опять зашелся в истерическом смехе, то и дело смахивая бежавшие по щекам слезы.
— Да ладно тебе. Ты только никому не рассказывай. Вот стерва, опозорила на весь магазин.
Он попытался пойти, но тут же взвыл от боли.
— Хватит ржать! Помоги мне лучше до машины дойти.
Светка слышала ругань и шарканье удаляющихся шагов, вскоре и их не стало слышно. Где-то совсем рядом кипела жизнь, слышались звуки проезжающих машин, визг тормозов, разговоры людей и хлопанье дверей от машин. Ей казалось, что холод и сырость, идущие от асфальта, пробрались под ее кожу и поселились там навечно.
Полежав еще немного и собравшись с силами, она заставила себя подняться на четвереньки. Размытая дождями асфальтная крошка впилась в ладошки и коленки, добавляя боли. Качаясь, Светка едва смогла приподнять руку, чтобы упереться об стену, но потеряв точку опоры, тут же упала, ударившись лицом. Горячие слезы потекли по щекам, из-под слегка приоткрытых век она смотрела на кружащуюся под ее руками землю. Закрыв глаза, прошептала: «Мамочка, родненькая. Что со мной такое?»
Обращение к матери придало сил, и ничего, что ее уже давно нет в этом мире. Тот далекий неизвестный мир, забирающий ее близких, неожиданно откликнулся, сжалился, и образ улыбающейся матери ясно проявился перед закрытыми глазами. Ясные материнские глаза, смотрящие с заботой и любовью на Светку, придали силы.
«Вставай, маленькая моя, вставай. Ты ведь сильная. Ты сможешь встать. Вставай», — прошептала Светка себе и приподнялась на дрожащих руках.
Голова немного прояснилась. Вздохнув несколько раз тяжело, собираясь с силами, женщина наконец оперлась одной рукой о стенку магазина. Постояв в такой позе некоторое время, подняла вторую и оперлась уже обеими руками о твердую опору. Осторожно, постепенно, переставляя руки повыше, стала подниматься. Когда выпрямилась полностью, холодный пот стекал по ее вискам и лбу. Постояв немного, собравшись вновь с силой, сделала первый шаг. Стараясь упираться руками о стену, осторожно пошла. Ей казалось, что на нее давит невидимая, налитая свинцом масса. Каждый шаг давался с большим трудом. Тело дрожало, ноги то и дело подкашивались, но желанье жить придавало силы, и где она находила эти силы в себе, сама не знала.
Дойдя до угла магазина, чуть передохнула, очень не хотелось терять твердую опору, но предстояло пройти самую длинную дорогу в ее жизни. Путь домой, пусть и не в ее дом, пусть не в родной дом… но больше ей идти некуда. Оттолкнувшись от стены, едва переставляя ноги, она пошла, качаясь.
Какой же долгой была эта дорога, несколько раз Светка падала. Но вновь находила силы подняться. Хватаясь за фонарные столбы, цеплялась за них, чтобы не упасть, и, переводя дыхание, вновь отталкивалась, качаясь и не выпуская из вида другой столб, шла к нему неуверенной походкой, зная, что сейчас дойдет и вновь сможет опереться и чуточку отдохнуть.
На нее смотрели прохожие, кто-то с укором, кто-то с любопытством, но никто не попытался помочь. Проходившая мимо молодежь заржала, кто-то выкрикнул.
— Смотрите! Во тетка накачалась!
Кто-то из них присвистнул, и, заржав, они прошли мимо.
«Вот и хорошо. Ступайте себе с миром. А мне осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть. Я дойду. Я обязательно дойду».
Сколько прошло времени, представить было тяжело, но Светка увидела знакомый дом, и комок боли сжал горло. Хотелось завыть — не то от счастья, не то от охватившего ее отчаянья и понимания, что помочь ей некому. Слезы хлынули потоком.
Софья Павловна вздрогнула, услышав звонок, подойдя к двери, посмотрела в глазок и удивилась, увидев квартирантку. Недовольно стала открывать замки и, распахнув дверь, произнесла:
— Где тебя черти носили? Чего звонишь, своими ключами не открываешь?
Она хотела еще что-то сказать, но Светлана, переступив порог, смотрела на нее непонимающим взглядом. Затем, держась за стенку, остановилась и попыталась снять туфли. Окинув коридор все таким же странным взглядом, задержала его на зеркале, висевшем напротив. В отражении за Светкой зависала огромная черная сущность, пустые злые глазницы, смотревшие на нее, горели багровым цветом.
Ноги подкосились, и Светлана упала плашмя на пол.
Бабка стояла, оцепенев, и некоторое время растерянно смотрела на квартирантку. Сначала она подумала, что Светлана мертвецки пьяна. Одежда на ней была грязная. Еще Софья успела разглядеть, прежде чем квартирантка упала, ее окровавленные коленки, видневшиеся из-под разодранных колготок. Она наклонилась, принюхивалась, стараясь уловить запах алкоголя, но ничего не услышав, вдруг испугалась. Присев на корточки, затихла и стала прислушиваться, пытаясь уловить дыхание, и, когда поняла, что не слышит, как женщина дышит, дико испугалась.
Руки и ноги у нее затряслись, и ей стоило немалых усилий дойти до телефона. Руки дрожали и не слушались, с большим трудом она набрала номер и стала слушать гудки вызова. Наконец на другом конце провода она услышала короткое:
— Да.
За всю жизнь она никогда не радовалась этому простому слову.
— Приезжай, срочно.
Сказала она и положила трубку. Сердце ее бешено колотилось от страха и мыслей.
«Что же это такое творится».
Ей не страшна была ее смерть, в старости как-то свыкаешься с мыслью, что ничего нет вечного. Но совсем неподвижное тело жилички наводило какой-то панический ужас, от которого тряслись руки и подкатывала тошнота.
Она обошла лежащую на полу квартирантку, стараясь не смотреть на нее, и прошла на кухню, достала лекарства, накапала себе побольше и залпом выпила. Присела на стул и стала ждать, представляя себе картины — приезд милиции и допросы, отчего и почему? Да только она-то ведь ничего не знает, ну ушла в магазин и вернулась через два часа никакая. Да кто ее знает, эту квартирантку, где она шлялась! И откуда Софье знать, что с ней такого могло случиться?
От неожиданно раздавшегося по всей квартире звонка вздрогнула, встала, но стояла в нерешительности, боясь опять оказаться рядом с лежащей у порога жиличкой. Второй, более настойчивый звонок привел ее в чувства, и она нерешительно направилась в коридор, пришло понимание, что вечно она все равно не сможет отсиживаться на кухне. Открыла замки, и тут же дверь распахнулась, на пороге стоял сын. Он смотрел на нее холодным проницательным взглядом.
— Что случилось? — не меняя выражения лица, спросил он.
— Пройди и сам увидишь, — так же холодно произнесла старуха и осторожно прошла мимо лежащей на полу квартирантки.
Он вошел и остановился, увидев на полу незнакомку.
— Дверь-то закрой, неровен час, увидит кто из соседей.
Михаил прикрыл дверь и опять посмотрел на женщину, затем перевел все такой же холодный взгляд на мать.
Та, не выдержав, резко сказала.
— Что ты стоишь, посмотри, жива она или нет?!
— Сперва я хочу услышать объяснения, как эта женщина оказалась в твоей квартире?
— Какой же ты бесчувственный! Она моя квартирантка!
У него от удивления слегка приподнялись брови, и ничего больше не говоря, он подошёл к женщине. Присев на корточки, взял руку, пальцы были ледяными, ногти покрыла синева. Нащупав пульс, стал считать удары сердца, насчитав сто тридцать, внимательно посмотрел на квартирантку матери и дотронулся до ее лба, который оказался очень холодным.
— Странно, — произнес, не поднимая головы, поднял женщину на руки и понес в комнату.
Сзади него, шоркая ногами, тяжело шла Софья Павловна.
— Что же это, с ней такое, была ведь совершенно здорова. А вдруг это заразно?
Михаил ее не слушал, он уложил женщину на кровать.
— Я не знаю, что с ней. Скорую нужно вызывать, паспортные данные ее у тебя хоть есть?
— Я еще из ума не выжила. Все у меня есть! — гордо подняв голову и облокотившись на костыль, с вызовом ответила Софья.
— Мам, тогда звони в скорую, а я температуру смеряю. Градусник у тебя есть?
— Смотри как забегал, а о матеренном здоровье даже не спросил. Вот помру, чужие люди похоронят, а ты и знать не будешь!
— Мам, она совсем ледяная, может, у нее судороги какие, или еще что-то, и если она умрет, придется вызывать полицию, а они точно тебя до гроба доведут. Так что бери ее паспортные данные и вызывай скорую, а я за градусником. Где он?
— На кухне, полка возле окна, там коробка с лекарствами, возьми — уходя, крикнула она.
Михаил пошел на кухню, взял коробку и чуть ее не выронил, руки слегка дрожали.
«Нужно успокоиться», — сказал он себе и, открыв коробку, стал перебирать лекарства. Найдя градусник советских времен, даже разозлился. Надежды на то, что он исправен, почти не было. Мужчина, встряхнув его несколько раз, прошел быстрыми шагами в спальню. Положив градусник под мышку женщины, стал ждать, время тянулось долго. Не выдержав, Михаил вытащил его и сначала не поверил свои глазам — красная полоса замерла на отметке сорок.
«Не может этого быть, градусник старый, наверное, неисправен».
— Скорую вызвала, пойду к себе в комнату полежу, что-то голова разболелась, — кряхтя и охая, Софья пошла в свою спальню.
Михаил сосредоточенно, с волнением смотрел на лежащую с закрытыми глазами женщину, потрогал ее лоб, он был все таким же холодным. Захотелось схватить незнакомку за плечи и потрясти как следует, чтобы она наконец пришла в себя и исчезли бы все его страхи.
Резкий звонок оборвал его мысли, он бросился к двери и, сняв трубку домофона, сразу нажал кнопку открытия двери. Затем, провернув ключи, открыл дверь и стал ждать, на лестнице слышались шаги и вскоре появился врач с медицинским чемоданом в руке
— Это у вас больная?
— Да.
Он подождал, когда врач войдет в квартиру и сразу закрыл за ним дверь.
— Прошу, — указав рукой, куда необходимо пройти, подождал.
Софья открыла дверь своей спальни, окинула доктора изучающим взглядом, затем промолвила:
— Может, сначала меня посмотрите, что-то я себя совсем неважно чувствую, переволновалось сильно. И надо же такому случиться, рухнула без чувств прямо у меня на глазах.
Врач подошел к бабке, взял ее за запястье и стал слушать пульс.
— У вас высокое давление или низкое?
— Нет у меня никакого давления, — серые глаза вмиг заволокла злоба, брови еще больше нависли над глазами.
Врач немного растерялся.
— Тогда пройдемте в комнату, я вам укол поставлю, так как сердце ваше слишком часто бьется.
— Уколов мне тоже не надо, таблетку лучше дай.
— Мам… — Мужчина замолчал на полуслове, бабка посмотрела на него холодным надменным взглядом.
— Что, какая-то смазливая баба тебе важнее, чем мать! — выкрикнула она нервно.
— Почему сразу важнее. Я ее вижу впервые, и она не моя квартирантка, — раздраженно ответил Михаил.
Прервал их перебранку доктор, которому надоело это, он открыл медицинский чемодан и протянул бабке таблетку.
— Возьмите и запейте большим количеством воды.
— Спасибо, доктор, хорошо хоть есть кому побеспокоиться о твоей матери, сам ты даже позвонить не соизволишь! — переходя на крик, вопила бабка.
— Ты сама отказалась от моей помощи, и прошу, не начинай при людях выяснять отношения. И еще — я могу сейчас уйти, и ты сама возись со своей квартиранткой.
— Вот так всегда, растишь детей, а потом помощи от них никакой не дождешься! — уже со слезами на глазах выкрикнула она и со всего маха закрыла дверь своей спальни.
Михаил вздохнул.
— Пойдемте, доктор, там женщина лежит, у нее температура сорок, правда, градусник старый, может, и наврал.
Они быстро прошли в спальню к больной. Доктор открыл чемоданчик, внимательно посмотрел на женщину.
— Бледный цвет лица, дыхание поверхностное. Я пойду руки вымою, провожать меня не надо, я уже наизусть выучил планировку в домах.
Он вышел и вернулся через некоторое время.
Пока его не было, Михаил не сводил глаз с женщины, ее слегка припухлые губы покрыла бледная синева. И только волосы, небрежно разбросанные по подушке, почему-то успокаивали. Казалось, женщина просто спит, вот она неожиданно открыла глаза, в них промелькнуло удивление, и она вновь их закрыла.
— Так, уже лучше, — сказал доктор и стал осматривать больную.
Пощупал пульс, затем достал прибор для измерения давления, надел на руку женщины манжет и стал качать грушу, внимательно следя за стрелкой на манометре. Давление оказалось высоким — сто девяносто на сто, пульс сто три удара. Достал градусник и положил под мышку больной.
— Вы не могли бы руку ее пока подержать, чтобы градусник не выпал, а я сейчас подключу кардиограф, — достал он из чемодана небольшой прибор с проводами и посмотрел на женщину. — Так, что там у нас градусник показал, — посмотрел он на шкалу, затем перевел взволнованный взгляд на пациентку. — Ваш градусник не соврал, у нее действительно чуть больше сорока. А теперь мне нужно подключить аппарат ЭКГ, для этого ее необходимо раздеть.
— Извините, доктор, я впервые вижу эту женщину, пойду к матери, попрошу ее.
Михаил вышел, приблизился к комнате матери, встал возле двери, собираясь с духом, и нерешительно постучал в дверь.
— Чего надо?
— Мам, ты не могла бы выйти и помочь.
— Чего это моя помощь вам понадобилась, я еле живая.
— Доктору необходимо снять кардиограмму, и он попросил раздеть ее.
— Кого — ее?
— Да квартирантку твою.
— А я тут причем. Пусть сама переодевается.
— Ты разве не понимаешь, она ведь без сознания, необходимо быстрей выяснить причину ее обморока, и нам нужна твоя помощь.
— От температуры не умирают. Сами справитесь! — крикнула Софья с вызовом и стала ворчать, всхлипывая. — Мать лежит тут, еле живая, а он, бесчувственный, заставляет ее какую-то бабу переодевать. Где у меня силы-то. Ты хоть подумал?! Эгоист бессердечный!
Михаил еще немного постоял и вернулся назад к больной.
— Мать отказалась помогать, будем сами действовать по обстоятельствам.
Он подошел к лежащей и стал снимать с нее одежду, ему никогда не приходилось раздевать совершенно незнакомую женщину, поэтому руки его слегка подрагивали, и у него все получалось неуклюже. Он снял с нее футболку, осталось только нижнее белье. Он перевел взгляд на доктора, перебирающего, как ни в чем не бывало, какие-то провода.
Наконец тот перевел взгляд на больную.
— Бюстгальтер тоже снимите, мне нужно присоски в область сердца прикрепить.
Михаил помедлил совсем немного, а затем засунул руки под бесчувственное тело женщины, нащупал крючки и расстегнул их. Сняв лифчик, быстро отвернулся.
— Я вам ещё нужен?
— Пока нет.
Врач взял тюбик с какой-то бесцветной жидкостью и наклонился над больной.
Михаил развернулся и вышел. Вновь приблизился к двери, постояв немного, открыл ее и вошел в комнату к матери. Та лежала на кровати с закрытым глазами. Он сел на край. Взяв руку матери, стал гладить ее пальцы.
— Мам, тебе легче?
— Как же, будет здесь легче, совсем никому не нужна, — поджала она губу, как маленький ребенок, который вот-вот расплачется.
— Мам, мне никто не нужен, кроме тебя. Я ведь старался, помогал тебе, но ты отказалась от моей помощи и смотри, что из этого вышло. Пустила в квартиру сомнительного вида женщину. У меня даже в голове не укладывается, как может человек дожить до седых волос и все бегать по чужим квартирам в поисках крыши над головой. Просто какой-то ветер в голове, вот с такими и случаются всякие неприятности.
— Брось чушь молоть, разведенка она, муж из дома попросил, а в ее квартире дети живут, вот и скитается по чужим углам. А женщина она неплохая, трудолюбивая, аккуратная, да и работает бухгалтером.
— Смотри, чтобы не обставила тебя с квартирой, видать чересчур хорошая, что муж на улицу выгнал.
— Чего-то я тебя не узнаю, всегда всех защищаешь, а тут взъелся на совершенно незнакомого человека.
— За тебя боюсь.
— Да не бойся, я ей уже сама предложила на нее квартиру переписать, так она так взбесилась. Гордая больно. Сказала — сама себе на жилье накопит, а в чужом не нуждается.
— Мам, тебя совсем нельзя без присмотра оставить, как только додумалась постороннему человеку квартиру предлагать.
— А что тут такого, вот заодно и проверила, чтобы спать спокойно.
— Мама, мама. Вот очнется твоя больная, и я попрошу ее подыскать себе другое жилье.
— А пол мне мыть кто будет?
— Я же тебе нанимал специальные службы, так ты скандал устроила.
— Еще бы я не устроила! Ты бы видел, как они глазами водили по моей мебели и коврам.
— Все тебе не так, а эта, значит, не водила?
— Ты опять начинаешь матери хамить? — Софья возмутилась, а потом уже более спокойно произнесла: — Эта — нет, безразличная.
Она замолчала и погрузилась в воспоминания, это было понятно по ее хитро прищуренным глазам, смотревшим некоторое время в одну точку, затем встрепенулась, продолжила:
— Чудная, про таких, как она, в наши годы говорили, простая как три рубля. Поэтому жизнь ее, видать, и бьет, иногда простота хуже воровства, — брезгливо сморщила лицо бабка.
— Я смотрю тебе вроде получше, пойду посмотрю, что врач делает.
— А ты что, доктор, чтобы определить — лучше мне или нет?
— Я не доктор, но обязательно попрошу его перед уходом заглянуть к тебе и еще раз тщательно осмотреть. Сама ты к врачам не ходишь.
Он не успел договорить, как мать закричала.
— Смерти моей желаешь! Вон Сонька из девятой квартиры легла в больницу, и где теперь эта горемыка! На кладбище лежит. Знаешь, сколько наших соседок после больниц вперед ногами вынесли? Нет, не знаешь, где вам, молодым да здоровым, внимание обращать на такие мелочи, как смерть одной из старых бабок. А я все вижу, все замечаю.
— Мам, ты никогда не думала, что люди от старости умирают.
— Какая старость, она в магазин бежала, молодые не могли догнать! Старость говоришь. Нет, не старость, не нужны мы никому, пенсии у нас большие — вот и избавляются от нас всякими разными путями.
— Что за бред ты несешь.
— Я тебе покажу бред!
Бабка соскочила с кровати, в одно мгновение схватила костыль и, размахнувшись, ударила сына по плечу.
— Опять ты за старое, с тобой даже поговорить нельзя ни о чем. И прекрати меня бить своим костылем, я ведь не маленький мальчик.
Михаил встал и вышел из комнаты, оставив тяжело дышащую мать одну, она смотрела на закрытую дверь с ненавистью.
Зайдя в комнату к квартирантке, он понял, что ничего не изменилось в его отсутствие, доктор складывал в сундучок электроды.
— Вы пришли. Ну что могу сказать — инфаркта нет, инсульта тоже, легкие чистые, без хрипов, температура держится.
— Вы ее будете забирать в больницу?
— Не вижу необходимости. Я выпишу вам жаропонижающие.
— Так почему у нее такая температура? Может, лучше осмотреть ее в больнице, да и под наблюдением там будет.
— Поверьте мне, в больнице будет не лучше, завтра выходной, дежурный врач нарасхват и вспомнит ли кто про вашу знакомую, сложно сказать.
— Она не моя знакомая. А вдруг это заразно?
— Я понимаю вашу тревогу, но и вы меня правильно поймите, не нужно ей в больницу, Другое здесь что-то, может, нервное, были ли у нее какие-то потрясения в последнее время?
— Вроде мать сказала, что развод.
— Ну вот видите, ей лучше полежать в домашней обстановке, переодеть ее нужно во что-нибудь легкое, желательно из хлопка. Укол от температуры я ей поставил, рецепт написал. Да, еще, она работает?
— Вроде да, бухгалтером.
— Тогда вам нужно вызвать участкового врача, больничные скорая не выписывает.
Светка на кровати застонала, приоткрыла глаза и от боли мгновенно их закрыла. Ей показалось, что миллионы светлых ярких иголок только этого и ждали, чтобы проникнуть в нее и наполнить неимоверной болью, по щекам покатились слезы. Кто-то стоял рядом и разговаривал. Стон боли вырвался из ее груди. Слегка приоткрыв веки и пытаясь рассмотреть комнату через крупные слезинки, которые остались на глазах, Светка все равно зажмурилась. Яркий свет теперь переливался разноцветно и радужно.
Она увидела стоящего рядом мужчину. Он тут же присел на край кровати и с вниманием посмотрел на нее. Сказать, что мужчина был красив, значит ничего не сказать, за свою жизнь Светке не доводилась видеть мужчин с такой внешностью. Что-то было неземное в его облике, греческий профиль, глаза — настолько голубые, что, казалось, в них отражается небо, в цвет глазам такая же голубая рубашка, русые волосы аккуратно подстрижены. Он был атлетического телосложения, правда, намного худее Генки. От тела мужчины отходили светлые лучи и переливались всеми цветами радуги.
— Вы — ангел? И я в раю, — тихо промолвила Светка и тут же услышала голос бабки, раздававшейся из ее спальни.
— Ну что, очнулась, горемычная?!
Светка простонала, моргнула, последние слезинки скатились по вискам и все волшебство исчезло.
— Нет, ошиблась, опять в аду, — разочарованно промолвила она и замолчала.
— Вот видите, я ведь говорил, что ни в какую больницу не надо.
Мужчина, сидевший возле нее, встал и на его место присел другой — в белом халате, потрогав ее лоб.
— Как вы себя чувствуете? У вас была высокая температура, возможно, из-за нервного срыва, а может, еще какая другая причина. Беречь нужно себя, так что желаю вам скорейшего выздоровления.
— А можно я вам кое-что пожелаю.
Доктор удивленно посмотрел на женщину и с ухмылкой кивнул в знак одобрения.
— Вы меня простите, доктор, только утянет сущность вас в свой зеленый омут, все разрушит.
— Это вы о чем сейчас?
Он взял Светкину руку и стал слушать пульс, убедившись, что пульс в норме, потрогал ее лоб и с непониманием посмотрел на нее.
— Доктор, не переживайте за меня, мне уже легче, а вот вам неимоверно хочется выпить.
Светка видела, как сущность сзади доктора вот уже четыре раза поднимала руку и, запрокинув голову, имитировала глотание, а затем блаженно качалась из стороны в сторону.
— Погубит она вас, уничтожит все: любовь, семью, счастье. Вы потеряете работу, у вас заведутся новые друзья, потому что у нее одно лишь желание — насладиться вашим пороком, а может, она и толкает вас к этому пороку. Желание ее велико, хочет высосать вас до самого дна, опустошить и превратить в управляемую ей оболочку. А почему оболочку, да потому что ничего человеческого в вас больше не останется. Не думайте, что у меня бред, мне вдруг стало вас жалко, а может, та чаша, которую мне с недавнего времени приходится нести, слишком тяжела и хочется скинуть с плеч непосильную ношу. Простите меня, я не должна была так поступать, даже не имела никакого права на такую речь. Больно и тяжко на душе, поэтому и раскидываю свой яд и обижаю ни в чем не повинных людей. Забудьте обо всем, что я только что говорила. Живите как жили, потому что очень мало людей, которые вырываются из этого плена. Если смотреть на спившихся людей, да и не только на них, а на тех, кто имеет другие пороки, то приходит понимание того, что никто из них не замечает, в какую бездну они погружаются. Слишком манящий и дурманящий соблазн, перед которым трудно устоять. Слишком сильно нужно любить жизнь и дорожить ею, а осознать, куда ведет тебя эта дорога, сможет не каждый. Простите меня еще раз, доктор, какой-то сумбур в голове, да и не смотрите на меня так, психушку тоже, прошу, не вызывайте.
— Да я и не собирался. Что, и правда видите? Экстрасенс, что ли?
— Вижу, только видят ли экстрасенсы то, что вижу я — не знаю, да если честно, и знать не хочу. Устала я, спать хочется, вы меня простите.
Светка натянула одеяло до самой головы и закрыла глаза.
Виктор постоял еще какое-то время, смотря на уже спящую пациентку, и переосмысливал услышанное. Можно было, конечно, все, что сказала больная, назвать осложнением после высокой температуры. Да только права была эта женщина, на все сто процентов — права. Выпить хотелось неимоверно, и продолжается это уже бог знает какое время. И с работы его уже перевели. Был ведь отличным хирургом, а теперь вот на скорой работает, и тут его терпят только потому, что врачей не хватает. Он повернулся и посмотрел на стоящего рядом мужчину с тревогой в глазах.
— Я не совсем понял, о чем это она сейчас говорила.
«А тебе и ни к чему знать», — подумал он.
— Бывают осложнения после высокой температуры, может, книжек начиталась каких, женщины такие слабые существа, вот и перемешалось все в голове, а после такой температуры немудрено. Я оставлю вам свой номер телефона, в случае непредвиденных обстоятельств, звоните.
Он взял свой чемоданчик и направился к выходу.
Было видно, что мужчине совсем не хотелось оставаться одному с больной женщиной, да еще незнакомой, но помимо этого у него еще была капризная мать.
— Вы бы не могли еще раз перед уходом осмотреть мою мать.
Доктор повернулся, с вниманием посмотрел на мужчину, с виду здоровый сильный мужик и годов уже за пятьдесят, а мать боится, будто мальчик.
— Хорошо, пройдемте.
Они остановились у двери ее комнаты и робко постучали, услышали хрипловатый голос.
— Проходите.
Войдя, Виктор поставил свой чемодан на стол, открыл его и стал внимательно рассматривать имеющееся препараты.
Бабка зло выкрикнула.
— Долго рыться будешь в своем чемодане! Давай выкладывай, что там с моей квартиранткой?!
Доктор подскочил от неожиданности и промолчал.
«Вот это бабушка! Вот это жизненная сила! Только что еле говорила. Вот хитрая мегера!»
— Да все будет хорошо с вашей квартиранткой, нервное перенапряжение, организм ослаб вот и борется таким способом с навалившейся проблемой.
А про себя подумал:
«Мало ей проблем, так еще ты со своим вредным характером, издеваешься, наверное, как можешь, а ответить она, бедная, тебе не может».
— Вот дура! Нашла, за что переживать! Подумаешь, развод! Я вот совсем молодая развелась и не разу не пожалела, и сына сама на ноги поставила, выучила. Он этот, как его, — замолчала она и посмотрела на сына, ища у того поддержку, чтобы вспомнить незнакомое сложное слово.
— Предприниматель, мам.
— Во-во, предприниматель, вроде слово простое, а вот оказия — никак не запомню.
— Глицин можно принимать для памяти.
— Таблетки, что ли?
— Совершенно безобидные, студенты пачками употребляют, чтобы память лучше была.
— На память я не жалуюсь, я тебе могу припомнить, что было в восьмидесятых годах, как мы все переживали, когда Брежнев умер, думали, война начнется. Славу богу, обошлось… или вот…
Она не успела договорить, доктор ее прервал.
— Раз у вас больше жалоб нет, тогда я вас покидаю, меня еще пациенты ждут.
Он развернулся и быстро вышел из комнаты, ему не хотелось слушать грубую склочную старуху.
За ним вышел ее сын, в коридоре у двери он вытащил из кармана тысячную купюру, протянул. Виктор молча взял, сунул в карман и вышел из квартиры, но на пороге остановился:
— Если что, звоните, у меня два дня выходных.
Он повернулся и зашагал по лестнице, в кармане у него была тысячная купюра, на хороший коньячок хватит.
Он вспомнил, как все начиналось с этих коньячков, люди благодарили за проделанные им операции. За то, что живы и нет больше мучительной боли, сколько их было — уже и не вспомнить, но почти каждый старался отблагодарить. Благодарили и уходили домой, в свои семьи, и он уходил с бутылочкой коньячка, сначала выпивал за ужином, всего-то ничего, стопочку, а потом и сам не заметил, как эти стопочки переросли в бутылочки. И теперь нет любимой работы, нет счастливой семьи, хотя Милка, молодец, до сих пор не бросила, только смотрит с болью в глазах и плачет, закрывшись в ванной. Все это он видел и понимал, но ничего не мог поделать с собой, какая-то неведомая сила тащила его в водочный отдел, и он каждый раз после попойки зарекался, но на следующий день не мог остановиться. Весь день ругал себя и каждый раз говорил: «Хватит, с сегодняшнего дня ни капли в рот».
Но к вечеру все обещания, данные себе, забывались. Внутри горело, и он бежал быстрей домой, представляя, как сядет за стол и терпкая жидкость, растекаясь, будет обжигать горло, доставляя блаженство и радость.
Почему-то только после слов этой женщины пришло осознание, во что он превратился. Да только все равно выпить хотелось неимоверно. Мысли кружили хороводом и были только об одном — быстрей, быстрей в магазин, к заветному коньяку. От понимания того, что с ним происходит, и от раздирающей борьбы в душе, захотелось закричать во все горло. Он остановился у выхода, прислонился лбом к холодной двери, руки слегка дрожали.
«А может, все, что сказала эта больная — просто бред. Ну да, вот я дурак, конечно, бред — бред больной пациентки. Вот я идиот, нашел чему верить».
И он опять чуть не закричал от внутренней борьбы, которая раздирала его, потому что какая-то часть его верила в то, что ему сказали, и эта часть теперь не будет давать ему покоя. Он нажал на кнопку в дверях и вышел на улицу, холодный ветер ударил в лицо, а он ничего не замечал. Мысли путались, он прошел к машине скорой помощи, открыл дверь и сел рядом с водителем.
— Чего-то ты долго, Петрович, сложный случай?
Он посмотрел пустыми глазами на водителя и невразумительно пробормотал:
— Да, сложный.
Затем замолчал и уставился в стекло.
Водитель пожал плечами, завел машину, и они поехали. Всю дорогу Саныч поглядывал на тихо сидевшего доктора. Торопиться было уже некуда, смена их закончилась. Он притормозил у магазина,
— Виктор Петрович, ну ты как сегодня? — спросил, намекая на очередную бутылку.
Виктор посмотрел на него глазами, полными боли.
— Нет, Сан Саныч, сегодня я домой.
Тот удивленно посмотрел, пожал плечами и тронулся дальше. Машина остановилась у старого кирпичного дома.
— Все, Петрович, приехали.
Виктор открыл дверцу кабины, что-то пробормотал и, ссутулившись, пошел к дому.
Шофер почесал голову, смотря удивленно вслед уходящему доктору, пока тот не скрылся в подъезде.
— Чего это с ним? Ничего не понимаю? Ай! — махнул он рукой, как бы прогоняя от себя ненужные проблемы, завел машину и поехал.
Виктор не спеша поднимался по ступенькам. Сколько раз за всю свою жизнь он прыгал, бегал, ходил по этим ступенькам, он их не замечал, они были чем-то обыденным. Но сегодня он различал каждый скол, каждую трещинку на очередной ступеньке. Вот так и жизнь со своими взлетами и падениями, сделал верный шаг — оказался на одной ступеньке выше, оступился, шаг вниз. Только он в своей жизни медленно спускался, сам не замечая того, что остановился на самой последней ступеньке.
Вынув ключи из кармана, открыл дверь, но его никто не вышел встречать.
«А ведь было когда-то… выбегали все домочадцы, обнимали и радовались моему возвращению. Жена целовала в щеку и говорила — мой руки и за стол. А сын и дочка висели на мне и не давали сделать шагу. Тогда я их подхватывал, нес на диван, прижимал и щекотал, дети смеялись и пытались выбраться. Куда все делось? Счастье такое хрупкое — как женщина, обидишь, и упадет в сердце капля боли. А как же сердце любимой Милки, и ведь до сих пор не ушла. Неужели любит? Очень хочется верить, что любит. Мне нужна ее любовь, она мне просто необходима — как воздух. Во, Витек неужели еще не все пропил? Неужели еще осталось что-то человеческое?»
Он прошел на кухню, Милка сидела, проверяя тетради — она работала учителем химии в школе.
«С недавнего времени она перебралась на кухню. Веронике уже десять лет, Игорю пятнадцать, они сейчас сидят по разным комнатам и тоже учат уроки. В двушке совсем мало места, а я ничего не сделал, чтобы им жилось лучше. Я их просто вычеркнул из своей жизни, заменив другим другом — веселым, а иногда и печальным. Были моменты, когда, напившись, сидел и лил слезы — жалел себя».
Стало стыдно. Виктор присел за стол и стал смотреть на жену.
«Скоро сорок, а она ни капли не изменилась, такая же красивая и любимая».
Любил он Милку до безумия, и эта любовь никуда не ушла, а все так же горит внутри огнем. Никто ему не нужен был, кроме нее, сколько баб пыталось затащить его в постель, да только он никого не желал, кроме нее. Самой дорогой, самой любимой, самой необыкновенной женщиной на свете была она для него.
Мила на мгновение замерла, но головы не подняла, а продолжила дальше смотреть в тетрадь.
«Ждет, что сейчас возьму стопку, достану из холодильника закуску, отодвину рукой все ее тетрадки и, как ни в чем не бывало, сяду за стол и буду пить».
От слова «пить» слегка задрожали пальцы, неимоверно выкрутило нутро, все ныло и требовало лишь одного маленького глотка, всего лишь одного. Он сжал кулаки, захотелось закричать. Его всего ломало.
«Боже мой, во что я превратился? Нет сил больше терпеть эту раздирающую борьбу. Я не могу больше! Надо было купить хотя бы маленькую бутылочку коньяка. Совсем чуть-чуть, чтобы унять эту дрожь».
Виктор уже приподнялся, чтобы пойти в магазин, но на кухню зашел сын.
— Мам у меня кроссовки совсем разорвались, перед ребятами стыдно.
Мила оторвалась от тетрадки, посмотрела глазами, полными боли, на сына.
— Хорошо, пойду у тети Маруси займу. Чем только отдавать буду?
Они вели разговор между собой, совершенно не обращая внимания на Виктора, как будто его совсем не было сейчас в этом месте и в этот миг.
«С тобой не хотят разговаривать, тебя просто не замечают — ты пустое место. Ты все сделал своими руками. Нет, не руками, глоткой»
Стало горько от собственных мыслей. Он залез в карман, вынул зарплатную карту, на счете еще оставалось десять тысяч, остальное он пропил, положил на тетрадь.
— Десять тысяч хватит на кроссовки?
— Мне тоже сменка в школу нужна, — громко сказала Люба, она стояла за спиной Кольки, а на глаза навернулись большие капли слез. — Туфли прошлогодние малы стали и девчонки смеются, — не выдержала девочка натиска обиды и стыда, по ее щекам покатились слезы горечи.
«Смотри, это все сделал ты, своей слабостью, своим безволием — ты не мужик, ты тряпка. Жил в свое удовольствие, все пропивал, ни думал ни о ком. Нет, думал. Все мысли были только о сладкой и терпкой веселящей жидкости».
На некоторое время повисла пауза, Милка перевела взгляд с детей на зарплатную карту, но брать ее не спешила. О чем она думала в тот момент — несложно было догадаться. Денег от мужа она не видела уже давно, а тут сам зарплатную карту отдал. А что будет, когда он напьется?
Она подняла на него свои большие, полные переживаний голубые глаза, затем быстро осмотрела стол и посмотрела ему в лицо. Лицо человека, с которым прожила почти двадцать лет и который на ее глазах скатывался вниз. И ничего — ни уговоры, ни слезы, ни просьба на коленях бросить пить, не помогли. Она смотрела и не понимала.
«Не похоже, чтобы был пьяным, и бутылку на стол не поставил — ждет? Только чего? Может, детей постыдился? Так раньше не стеснялся. Может, болит что-то и скрывает?»
Не зная, что думать, она спросила:
— У тебя все в порядке?
Он хотел ей крикнуть: «Нет, не все у меня в порядке, я держусь из последних сил!» — но не крикнул, а улыбнулся вымученно.
— Я голоден. Покормишь?
Она боялась пошевелиться и не сводила с него глаз, все еще не веря в то, что видит. Наконец, опомнившись, подхватилась со стула.
— Суп с вермишелью будешь?
— Суп. Буду.
Виктор улыбнулся.
Мила схватила ковшик, налила две поварешки прозрачной жидкости.
— Пап, а у тебя еще деньги есть?
Люба уже оказалась возле отца и ждала ответа со всей своей детской непосредственностью.
Он улыбнулся, глядя на нее, забылся сразу внутренний мучительный голод. Было радостно и тепло смотреть на эту милую, запачканную чернилами рожицу. Сразу вспомнил, какой она была маленькой и крикливой, когда ее привезли из роддома. Родилась недоношенной, всего два с лишним кило, поэтому каждые два часа требовала свою порцию молока. Надо же, совсем не заметил, как она выросла.
Милка тут же строго сказала:
— Как тебе не стыдно, с такими вопросами приставать к отцу.
Люба тут же надула губы, сморщила свой курносый носик, собираясь расплакаться.
Виктор улыбнулся, погладил дочь по голове.
— А на что тебе деньги?
— Суп надоел, были бы деньги, тогда мама сосисок бы много купила.
— Люба! Сейчас же прекрати! — выкрикнула Милка, и на нее это было непохоже, потому что голос на детей она никогда не повышала. Поняв, что ведет себя неподобающим образом, села на стул, закрыла лицо ладонями и расплакалась. Если б только они знали, как она устала, если б только они знали.
Какое-то время дети смотрели на нее в изумлении и немного со страхом. Их мама никогда не плакала и не болела, всегда была веселой и жизнерадостной.
Первой не выдержала Люба, она подбежала к матери прижалась к ней и зашептала:
— Мамочка, родненькая, не плачь, пожалуйста! Я не буду просить денег у папы на сосиски, только ты не плачь! Мамочка… — не в силах больше слушать всхлипывания матери, она разревелась.
Виктор в одно мгновение оказался возле своих плачущих девчонок, обхватил, прикрикнул:
— Ну-ка, прекратите сырость разводить. У нас теперь все будет по-другому — слышите!
Милка перестала плакать, подняла на него свои мокрые от слез глаза. Сколько было боли и неверия в этих родных и любимых глазах.
Игорь подошел к матери и обнял ее за плечи, он впервые видел ее слезы и поэтому тихо говорил одно и то же:
— Мам, ты чего. Ну мам.
Виктор обхватил их всех руками, шептал:
— Простите меня, слышите. Простите. Все теперь будет по-другому. Я вам обещаю.
Сердце горело и раздиралось от боли, а это значило одно — не все в нем умерло. Любовь, запрятанная и затоптанная его пьянством, бушевала внутри. И она, эта любовь, поможет ему выстоять против самого злого врага на земле, и этот враг — он сам. Что бы ни говорила эта женщина насчет всяких сущностей, которые его толкают к пороку. Нет — порок в себе развел он сам, и сам должен с ним справиться.