Прядь 20

Однажды Рагнхильд со служанкой шли домой с пастбища. У Сигурд конунга имелось немалое стадо овец – короткохвостых, с длинными блестящими рогами и тонким подшерстком, из которого выходила тонкая шерстяная нить и хорошая ткань. Весной они линяли, сбрасывая большие клочья шерсти, которые можно было просто собирать. Начался весенний окот, и было много работы по присмотру за матками и ягнятами. Самые ранние уже бегали на своих ножках. На тропинке к Рагнхильд подошла белая овца и стала тыкаться лбом. Рагнхильд погладила ее, но та не унималась, отбегала, потом подбегала, жалобно блея.

– Она куда-то зовет тебя, госпожа! – догадалась служанка. – Попробуем пойти за ней.

Следуя за овцой, Рагнхильд прошла несколько в сторону от тропы. Овца остановилась над расселиной в земле – на дне ее белел кудрявый комочек и тоже блеял.

– Ягненок провалился в яму! – Рагнхильд поняла, почему овца привела их сюда. – Придется нам, Бьёрг, достать его.

Расселина была глубиной в человеческий рост, но со стенками не совсем отвесными.

– Ох, мне не слезть! – всплеснула руками немолодая служанка. – Куда мне, с моими-то ногами! Лучше позвать кого-нибудь из мальчишек, госпожа!

– Вот еще – бегать за мальчишками! Тут всего-то и дела на один чих! Я полезу, а ты потом поможешь мне выбраться, – решила Рагнхильд.

Она сбросила накидку и стала осторожно спускаться, нашаривая ногами выбоины в камне и земле. Для пастбища она надела, как всегда, простое платье из серой некрашеной шерсти и не боялась его испачкать. Благополучно достигнув дна, Рагнхильд подобрала ягненка на руки, осмотрела его, убедилась, что он не переломал себе ноги, и подняла голову, чтобы окликнуть Бьёрг…

И услышала, как кричит сама Бьёрг – так испуганно, будто увидела волков.

– Что такое? – окликнула Рагнхильд. – Бьёрг, что с тобой?

Но сверху раздался только шорох травы и удаляющийся крик: Бьёрг увидела нечто такое, что враз позабыла о своих больных ногах и умчалась резвее любого мальчишки.

Рагнхильд пробрало холодом, и она крепче прижала ягненка к груди. Что такое там наверху случилось, чего Бьёрг так испугалась? Хотелось скорее вылезти и посмотреть, но… Рагнхильд беспомощно огляделась: как она полезет наверх, если ей нужно держать и ягненка, и подол платья, а подать ей руку и взять у нее ягненка некому? Без ягненка она еще управилась бы, если подобрать подол и заправить за пояс. Оставить его? Посмотреть, что там, а потом вернуться?

Рагнхильд размышляла не так уж долго, но не успела ничего решить, как наверху, над ямой мелькнуло что-то темное, косматое… Ойкнув про себя, Рагнхильд с ягненком на руках вжалась в стену. Что это – волк? Или тролль? Ей вспомнился незнакомец, вышедший из камня и ушедший в него, потом тот рыжий конь, что едва не увез Элдрид невесть куда, и холод хлынул по жилам. Зачем же она пошла в горы вдвоем с глупой служанкой? Да еще сама залезла в расселину скалы!

– Кто здесь? – раздался сверху человеческий голос. – Там кто-то есть?

Рагнхильд решила не отвечать. Ее наполняло досадное чувство бессилия: камней тут в яме сколько угодно, но она-то не может в них спрятаться! Может, это косматый не заметит ее и уйдет? Он стоял над той же стороной ямы, где вжималась в стену Рагнхильд, и пока ее не видел.

– Бэээ! – жалобно сказал глупый маленький предатель у нее на руках.

– Эй, Хаки, тут твое любимое!

– Да кто там? Овца? – спросил другой голос, и кто-то наклонился над ямой с другой стороны.

Вытаращенные от испуга глаза Рагнхильд встретили взгляд знакомых темно-серых глаз.

– Рагнхильд! – воскликнул человек над ямой.

– Хаки! – одновременно воскликнула она. – Это ты или какой-то тролль?

– Это ты, Рагнхильд, или какая-то троллиха? Что ты делаешь в яме? Решила жить в камнях?

– Я не живу в камнях! Я слезла за ягненком! Хаки, откуда ты взялся? Вы уже вернулись?

– Ты можешь вылезти? Давай, я вытащу тебя.

– Лучше возьми этого дурачка, я вылезу сама. Да смотри, не откуси ему голову! – предостерегла Рагнхильд, на протянутых руках подавая ягненка наверх, на вольный свет.

Хаки взял ягненка, опустил в траву, потом свесился в яму и подал руку Рагнхильд. Ухватившись за его руку, она живо вылезла наверх и огляделась.

Овца, гулявшая шагах в пяти, прибежала и тыкалась в свое бестолковое чадо мордой. Бьёрг и след простыл. Но Рагнхильд уже было ясно, отчего та убежала.

Снизу, из ямы, ей было плохо видно Хаки, но теперь, разглядев его, она снова вытаращила глаза. Его волчья накидка висела клочьями, один рукав кюртиля был наполовину оторван, а голова перевязана, кажется, обрывком нижней рубахи. На земле вокруг ямы сидели пять человек из его дружины – в таком же растерзанном виде, с грязными повязками на головах, руках и ногах. Их одежду усеивали темные пятна засохшей крови, и вид у них был, как у драугов[20].

Одолев первый миг изумления, Рагнхильд сообразила, что это может означать, и пошатнулась. Сигурд конунг уже вернулся в Хьёрхейм, и она знала, что Хаки и Гутхорм отправились на разведку вдвоем. Руки задрожали. Она быстро окинула взглядом окрестности, но на склоне горы, поросшем свежей травой и усеянном древними валунами, никого больше не обнаружила.

– Г-где Гутхорм? – с дрожью в голосе выдавила она. – Хаки! Где мой брат? Вы вернулись вместе?

– Нет, Рагнхильд. – Хаки, не вставая с земли, свесил голову. Шапки на нем не было, густые грязные волосы висели сосульками. – Гутхорм… Его с нами нет…

– Он жив? – Рагнхильд захотелось схватить его, потрясти и вытрясти обнадеживающий ответ. – Да не молчи ты, как спящая вёльва! Что с ним случилось? Где он? Говори!

– Думаю, он сейчас еще в Хадаланде. Едва ли Рёгнвальд успел увезти его в Вестфольд.

– Рёгнвальд? Как Гутхорм к нему попал?

– Это я виноват! – Хаки бросил на нее лишь один измученный взгляд снова свесил голову, будто припадая к ее ногам в поисках пощады. – Я должен был лучше следить… Но мы так устали…

– Да что случилось? Он жив?

– Он… был жив, когда я в последний раз его видел. Правда, парни? – Хаки глянул на своих людей, сидевших на земле с видом нечеловеческой усталости, и те обреченными голосами подтвердили: все правда. – Его уволокли в ту усадьбу… там в одной усадьбе жил сам Рёгнвальд, а его войско стояло в долинах вокруг. Мы хотели подобраться поближе и посмотреть, много ли с ним людей. Хотели разведать, где Хальвдан. Мы пробирались ночью через ельник на склоне, но попали в засаду. Нас выдал один старый хрен, мы на него наткнулись, он собирал валежник. Я хотел его убить на месте, но Гутхорм меня отговорил, дескать, нельзя убивать неповинного человека, который просто собирает сучья для очага. Вот эта доброта его и погубила – тот старый хрен небось живо похромал к вестфольдцам и донес на нас!

– Предал нас на смерть за тухлый селедочный хвост! – с горечью бросил кто-то из людей Хаки.

– Они накнулись на нас из чащи, сразу со всех сторон, их было не меньше полусотни. Правда, ребята? Мы бились, как волки, и Гутхорм тоже.

– Посмотри, госпожа, сколько нас осталось! – Другой хирдман махнул перевязанной рукой. – Половина полегла в том проклятом ельнике!

– Да и мы все ранены! – пожаловался третий. – Едва добрались!

– Мы выбрались только милостью богов! – подтвердил Хаки. – Я не бросил бы Гутхорма, была бы хоть маленькая надежда его вызволить, хоть вот с этот камешек! Но нас осталось пятеро, а их было с полсотни. Его утащили, и нам оставалось только спасать свою жизнь. Мы едва сумели от них оторваться в темноте. Я хотел следить за усадьбой, посмотреть, куда его повезут, но подумал, что Сигурд конунг должен скорее узнать, что его единственный сын…

Хаки замолчал, помотал головой, будто исчерпал запас горестных слов.

Несколько мгновений Рагнхильд смотрела на него, прикидывая, не сон ли все это. Потом развернулась и побежала вниз по склону к конунговой усадьбе.

– Рагнхильд, прости меня! – полетел ей вслед отчаянный призыв. – Я бы отдал жизнь за него, но злые дисы были против…

Рагнхильд с криком ворвалась в теплый покой и переполошила всю усадьбу. Толпа побежала к злополучной яме, но Хаки с пятью парнями уже сам подходил к воротам. Стоя перед очагом, он заново изложил свою печальную сагу, уже более складно и внятно, но смысл ее оставался так же горек.

– Да, я принес тебе худую весть, конунг… но есть и одна хорошая. Мы все же сумели выведать кое-что полезное. Нам рассказал тот старик с хворостом, поэтому я и согласился оставить его в живых. В Хадаланде сейчас только Рёгнвальд, а Хальвдан Черный, этот тролль с вороньим клювом вместо носа, убрался в Вик и оттуда поплывет в Согн. Дисы наказали его за все его злые дела. Пока он пытался отнять у добрых людей их законные владения, дисы отняли у него единственного сына, так что и земли ему больше не нужны – некому будет их оставить.

– Как – отняли? – воскликнул Сигурд, в смятении чувств не сразу понявший, о ком идет речь, кто потерял единственного сына – он сам или Хальвдан. – О чем ты?

– Его, Хальвдана, единственный сын, Харальд, умер в Согне, где считался конунгом. Он там унаследовал власть после своего дела, Харальда Золотой Бороды, хоть ему и было всего-то десять лет, если не меньше. А теперь мальчонка умер. То ли от болезни, то ли лошадь его сбросила, старик точно не знал. Но что Харальд-младший мертв – он уверен. Хальвдан получил эту весть, оттого и развернул свое войско. Он ушел в Согн, чтобы его не потерять, раз уж там не осталось конунгов. Если дисы к нам благосклонны, то он засядет там надолго. А Рёгнвальда он оставил в Хадаланде, чтобы следить за тобой. И вот теперь…

– И теперь Рёгнвальд, не сделав ни шагу, даже не взявшись за меч, получил такую добычу – моего сына! – сурово подхватил Сигурд.

Он стиснул зубы и ничего не добавил. Что толку вспоминать о своих дурных предчувствиях и сетовать на злобу норн! Сына нужно как-то спасать, и Сигурд в смятении прикидывал: если он сейчас прикажет войску выступать и неожиданно подойдет к той усадьбе – Хаки покажет, где это, – удастся ли вызволить сына, или, наоборот, он только его погубит? Он не мог этого угадать. Стоило поскорее узнать волю богов.

О том же думала королева Тюррни. Узнав все самое главное, она поспешно скрылась в спальном чулане, чтобы люди не видели ее смятения.

– Мой бедный мальчик! – сквозь слезы приговаривала она, когда Рагнхильд пришла к ней туда. – Этого я и боялась! Рагнару было пятнадцать, когда его поглотила Хель… Гутхорму – только четырнадцать. За что дисы так озлились на моих сыновей? Разве я сделала им что-то плохое? Я всегда, всегда выполняла все, что от меня требовали… Никому не отказывала в помощи, будто то хоть жены йотунов… Я отдала бы той старухе мое самое лучшее платье, если бы она попросила. Отдала бы и больше, я ведь понимаю, что такие «матушки» могут испортить нечто поважнее одежды. Но она сама подарила мне платье – платье Мальфрид! Если ей было что-то еще от меня нужно, пусть бы сказала!

– Но, может, стоит спросить ее сейчас? – предложила Рагнхильд, обнимая мать за плечи. – Неужели ты не знаешь, как вызвать ее на разговор?

– Я знаю… – Тюррни перестала плакать и подняла голову. – Мы спросим ее. Пусть она только скажет, чего хочет, я ничего не пожалею! Отдам ей то платье назад, может, так удастся выкупить нашего мальчика!

Послушав жену, Сигурд отложил решение до утра. Стемнело, усадьба затихла, но дозорные стояли и снаружи, и на двух ближайших горных перевалах, а всем мужчинам Сигурд велел держать оружие под рукой. Тюррни и Рагнхильд вдвоем сидели у слабо горящего пламени очага.

– Ты научишь и меня вызывать ту старуху? – прошептала Рагнхильд.

– Да. Научу. – Тюррни сохраняла внешнее спокойствие, но Рагнхильд, сидя рядом, ощущала, что мать дрожит. – Раз пошли такие дела… мы все в опасности… и ты тоже. Ты должна уметь позвать ее. Иногда она помогает просто так, иногда хочет взамен дар или услугу, но может выпасть такое, что отдашь что угодно за ее помощь…

Рагнхильд думала, что они пойдут куда-то далеко, в горы, искать пещеру, где ее мать принимала роды у старухиной дочки. Но приближалась полночь, а Тюррни все сидела у очага в теплом покое. Вокруг все спали, слышалось только сопение и похрапывание, да потрескивали дрова в очаге. Взгляд Рагнхильд скользил по длинному ряду оленьих и лосиных рогов вдоль стен, по развешанным шкурам крупных зверей – оленей, медведей, волков, вепрей, рысей. Все это были свидетельства охотничьей ловкости и удачи ее отца.

Вдруг раздался звук, более всего похожий на низкое рычание, и Рагнхильд вздрогнула – подумалось, что ожила и зарычала какая-то из шкур на стене. Но звук шел со спального помоста. Какой-то человек в ряду лежащих вскочил на ноги. Рагнхильд ахнула – и узнала Хаки. В руке у него вдруг оказался меч! Свое оружие Хаки держал поближе, сложив под помост, но теперь схватил его и выдернул из ножен!

Только испуганная Рагнхильд хотела крикнуть: «Хаки, что случилось, ты что-то услышал?» Но он ее опередил.

– Гутхорм! Я спасу тебя! – глухо закричал Хаки, будто что-то держало его за горло и не давало говорить в полный голос. – Держись! Я убью их!

Размахивая обнаженным мечом, он шагнул по помосту, тут же споткнулся о кого-то из лежащих рядом и упал. Разбуженные люди вскрикнули, завозились, а Хаки пытался встать и яростно боролся, раздавая удары и пинки во все стороны.

– Вы, стервецы, падаль, вот я вам! – яростно и так же полузадушенно кричал он. – Гутхорм, держись! Я иду! Всех разорву!

Поднялась возня: люди на помосте проснулись, два-три человека боролись с Хаки, а он дрался изо всех сил, как в окружении свирепых врагов. Кто-то испуганно вскрикнул, обнаружив рядом с собой обнаженный меч. Все вскочили, двое или трое пытались скрутить Хаки, но он отбивался с удивительной силой, и люди разлетались от него.

– Хаки, ты что делаешь? Мы не враги, здесь все свои!

– Он обезумел!

– Меч, меч заберите!

– Гляди, у него глаза закрыты!

– Да он спит!

– Хаки, проснись!

– Я спасу тебя! – хрипел Хаки, когда на него навалились уже четверо. – Держись… я иду… Тебя предали… Я убью предателя…

– Дайте воды!

Из спального чулана вышел заспанный и сердитый Сигурд: подумал, что кто-то вздумал среди ночи затеять ссору. К тому времени служанки уже принесли ведро воды и вылили на Хаки, которого держали четверо мужчин. Только тогда он успокоился: было открыл глаза, бросил вверх бессмысленный взгляд и опять опустил веки, но больше уже не буянил. Все его оружие забрали и унесли подальше, а ему на всякий случай связали руки. Хаки ничего не заметил, продолжая спать крепким сном.

– Вот так Ночной Берсерк!

– Правду люди говорили!

– Я с ним рядом больше спать ни за что не буду, хоть мне дай марку золота! Убьет же!

– В него тролль вселился!

– Да с таким и в одном доме опасно!

– Больше он не будет спать со всеми, – сказал Сигурд. – Пусть идет в хлев!

– Чтобы попортил нам скотину? – возмутилась Тюррни. – Завтра ляжет в холодных сенях.

– Может, госпожа, вынести его сейчас? – предложил Аскур управитель.

– Нет, сейчас он там не нужен. Спите, не бойтесь, не разовет же он веревки.

Люди снова улеглись, и хотя еще какое-то время продолжалось возбужденное перешептывание, наконец все затихло. Тюррни и Рагнхильд, переглянувшись, снова сели у очага.

– Он кричал, что спасет Гутхорма, – шепнула матери Рагнхильд. – Значит, он все-таки хотел его спасти. Даже во сне об этом думает.

– Гутхорма он не спас, зато чуть не зарубил беднягу Снэра. Не знала я, что все зашло так далеко… злые духи во сне мучают его не на шутку!

– Ему можно помочь?

Тюррни только покачала головой.

Они сидели во вновь наступившей тишине, поддерживая небольшой огонь в очаге. Иногда Рагнхильд бросала взгляд на Хаки – его положили в дальнем углу, у самой стены, и рядом оставили свободное место. Он спал спокойно, только похрапывал. Рагнхильд невольно передернулась: ей так и виделся Хаки, стоящий на помосте, с обнаженным мечом в руке, блестящим в свете огня, – и с закрытыми глазами. Эти закрытые глаза делали выражение ярости на его лице поистине жуткой – это был не Хаки, а некий опасный дух, захвативший его тело. Он бился где-то не в этом мире, но ведь могло несчастье случиться…

Только когда заголосил самый ранний, полуночный петух, Тюррни встала и, сделав Рагнхильд знак взять с длинного очага жировой светильник, неслышным шагом двинулась мимо помостов со спящими людьми. С собой она несла горшочек молока от вечернейй дойки. Рагнхильд не отставала. Вдвоем они пересекли большой покой и вышли в длинные темные сени. Тюррни приблизилась к главному входу в дом и велела Рагнхильд поставить светильник у порога. Затем, к удивлению Рагнхильд, опустилась на колени. Рагнхильд за спиной у матери на всякий случай сделала то же. Тюррни стала лить молоко из горшка прямо на порог и заговорила вполголоса:

Возле двери было почти темно, сюда проникало лишь немного света от очага. Тюррни замолчала, Рагнхильд вслушивалась, не зная, какого ответа ждать, но слышала лишь шум ветра снаружи.

Потом она ощутила, как Тюррни слегка вздрогнула. Немного сдвинувшись, Рагнхильд увидела, что на пороге, в двух шагах от нее, сидит маленькая старушка. Совсем крошечная – ростом с пятилетнего ребенка, тощая, согнутая крючком, с морщинистым лицом и удивительно ясными голубыми глазами. Эти глаза светились в темноте, будто оконца из грозной ночи в ясное утреннее небо.

– О! – шепотом воскликнула Тюррни. – Ты пришла! Матушка Идис, молю, помоги мне! Теперь мой черед просить, а твой – откликнуться и подать помощь. Мой сын попал в плен к нашему врагу. Мой последний, единственный сын, Гутхорм. Неужели ему суждено погибнуть еще раньше, чем его старший брат, мой Рагнар? Молю тебя – дай мне доброе предсказание. Я отдам тебе то прекрасное платье, а если пожелаешь – и другие, самые лучшие! Только помоги мне!

В ответ раздался странный звук – не то писк, не то скрип. Вглядевшись в старушку, изумленная Рагнхильд поняла, что у той морщинки на лице ходят ходуном от смеха.

– Мне ни к чему то платье, Тюррни, – произнесла старушка. – Мне уже не выходить замуж, хотя, скажу я тебе, знаю я мужчин, перед которыми и я – молоденькая девчонка! И те мужчины еще не прочь подцепить какую-нибудь красотку и уволочь в свою пещеру! И не о сыне тебе надо тревожиться, а вот о ней! – Тоненький пальчик, похожий на мышиный, указал на замершую Рагнхильд. – Твой сын цел и невредим. Опасность угрожает этой девушке. Платье оставь себе, и пусть она носит его при всех важных гостях. Оно убережет ее от беды. Мы еще увидимся, – она приветливо кивнула Рагнхильд, – а пока прощайте.

Рагнхильд моргнула и словно проснулась. Они с матерью застыли на коленях возле порога, снаружи выл ветер, никакой старушки рядом не было. Возле Тюррни стоял пустой горшок. Рагнхильд осторожно протянула руку и коснулась порога кончиками пальцев. Нащупала она лишь немного песка – и ни капли молока.