Прядь 29

Плюх!

Рагнхильд чуть вздрогнула от неожиданности, хотя уже почти привыкла к этим звукам. Как и к тому, что последует за ним.

– Козье молоко! – раздался сверху женский голос, и одновременно одна из медных чаш на длинной полке ярко вспыхнула густо-желтым светом. – От Сальдис из усадьбы Горная Роща!

– Чего-то хочет? – прокричала из глубины дома Матушка Идис.

– Нет, просто так!

– Пусть у нее дети уберегутся от той заразы, что ходит у них в округе. Рагнхильд, забери молоко!

Маленький с виду, дом под скалой оказался так велик, что его дальние края терялись во мгле. Рагнхильд прожила здесь уже три дня, но пока не решалась отходить от очага. Только Матушка Идис постоянно пропадала где-то в глубине, занятая своими таинственными делами.

Рагнхильд встала и подошла к полке.

– Кто из вас это был? – вежливо спросила она, скользя взглядом по кубкам, чашам, мискам и кувшинам на длинной полке.

Полка тоже уходила куда-то вдаль, а различать всех по голосам Рагнхильд еще не научилась.

– Это я, Альвильд, – ответила серебряная чаша с позолоченным узором, в виде большого яйца со срезанной верхушкой, третья от двери.

Рагнхильд потянулась и осторожно сняла чашу с полки. В ней плескалось свежее козье молоко, и Рагнхильд перелила его в простой глиняный горшок. Чашу надлежало вымыть и поставить обратно.

– Благодарю, – с изысканной любезностью, словно королева, ответила та, когда Рагнхильд водворила ее назад на полку.

– Не за что, дорогая Альвильд, – ответила Рагнхильд.

– Продолжай, сестра Гётвара, – сказал высокий серебряный кубок. – Ты рассказывала про старуху, которая ловила рыбу у себя в очаге.

– Так вот, я говорю, – подала голос полукруглая серебряная чаша, с вырезанными на боках человечками с копьями и бегущими оленями. – Эта старуха еще умела воровать чужих овец, но только если их загоняли на ночь в одну пещеру на Полосатой горе. У нее была заколдованная веревка, и если она бросала ее в холодный очаг, то на веревке оказывалась овца из той пещеры. А люди с Полосатой горы много лет не могли взять в толк, куда у них деваются овцы, и никакие сторожа не могли их устеречь. Так продолжалось, пока к старухе не пришел однажды парень и не попросился ночевать. Он стал разговаривать со старухиной дочкой и так ей понравился, что она захотела его себе в мужья. Она сказала ему об этом, а он ответил: вы так бедны, и я беден, чем же мы будем жить, если у нас народятся дети? А она сказала: видишь ли, моя матушка…

Дзинь!

– Овечий сыр! – закричала серебряная чаша на широкой ножке. – От Арнторы с хутора Висячая Сосна! Просит, чтобы ее корова благополучно отелилась и принесла телку!

– Пусть у нее будет телка! – донесся из глубины дома голос Матушки Идис. – Рагнхильд, возьми.

– Это я, Торхильд! – крикнула чаша на ножке, не дожидаясь, когда Рагнхильд спросит.

Пока Рагнхильд шла к ней вдоль лавки, чаша мерцала, чтобы не дать ей запутаться. Рагнхильд вынула сыр, переложила в деревянную миску, вымыла серебряную чашу, вытерла и поставила назад. Сыр требовалось отнести в погреб, но не успела Рагнхильд выйти за порог, как позади раздалось звонкое «Дзинь!» и еще один женский голос закричал:

– Овсяно-ржаные лепешки, еще горячие, от Гейры с хутора Чистая Гора! Жалуется, что все время болеет и что куры плохо несутся!

– Она болеет, потому что завидует своим сестрам, сплетничает, наговаривает на них! – закричала из глубины дома Матушка Идис. – Пусть кто-нибудь сходит к ней во сне и скажет, что для исцеления ей нужно с ними помириться.

– Я сейчас заберу лепешки! – пообещала Рагнхильд. – Сванхвит, это ведь ты? Я только отнесу сыр и сразу вернусь!

Торопливо Рагнхильд выскочила из дома. Снаружи никогда не бывало по-настоящему светло, всегда висели сумерки – мягкие, проницаемые для взора, баюкающие. Но в сон не тянуло – мешало небо. На нем не бывало ни солнца, ни темноты, а вечно мерцал «холодный огонь» – то всех оттенков зеленого, то желтый, а вот сейчас – малиново-красный. Рагнхильд застыла у входа в дом, с деревянной миской в руках. Над самыми вершинами леса сияла полоса яблочно-зеленого света, выше она переходила в тонкую полосу беловато-желтого, а еще выше, до верхних пределов здешней вселенной, полыхал уступами красный – малиновый – фиолетовый пожар. Рагнхильд смотрела на него, зачарованная. Редко выпадало так много разных красок. Сияние подрагивало, дышало. Казалось, вот-вот небо заговорит.

Опомнившись, Рагнхильд тряхнула головой – можно вечно смотреть, не насмотришься, но дела сами себя не сделают. У старухи имелась скотина – овцы, козы и коровы со шкурами синего цвета паслись по всему окрестному лесу. Но Рагнхильд не приходилось ни доить их, ни готовить еду. Еда и питье – молоко, пиво, мед, сыворотка, отвары ягод и настои трав – сами падали ниоткуда в драгоценные сосуды на полке. Ей нужно было забрать их и перенести в погреб. Иногда Матушка Идис приказывала ей оставить то или другое, и они ели вдвоем, сидя у очага, где горело яркое синее пламя, обходившееся без дров.

Погреб выглядел как скальный выступ на поляне, но Рагнхильд с упорством, которое со стороны казалось безумием, направлялась к пустому склону. Когда ей оставалось несколько шагов, в склоне обозначилась низкая дверь и даже сама распахнулась перед ней. Рагнхильд подозревала, что сторож там есть, только он совсем невидимый. Она спустилась по трем широким ступеням. В погребе рядами тянулись полки и уходили в темноту. Она вылила козье молоко из горшка в бочку с таким же, в другой бочонок положила сыр. По вечерам – когда здесь наступит вечер, решала сама Матушка Идис – собирались ее «дочки», и она раздавала им эти припасы. Молодые женщины, казавшиеся Рагнхильд все на одно лицо, в одинаковой белой одежде, молча забирали свою долю и исчезали невесть куда, а где-то на хуторах и в усадьбах исполнялись желания тех женщин, что прислали дары.

А ведь еще лепешки! Сванхвит ждет. Все волшебные чаши Матушки Идис имели свои имена и проводили время за неумолчной болтовней. Рагнхильд подозревала, что раньше эти души принадлежали живым женщинам, а после их смерти попали сюда. И она бы не удивилась, если бы оказалось, что все эти женщины были королевами. Они и нравом различались: одни были разговорчивы, другие молчаливы, одни надменны, другие приветливы.

Выйдя из погреба, Рагнхильд обнаружила, что на поляне ее кое-кто ждет. В первый миг при виде рыжего оленя с целым кустом рогов она отшатнулась назад и даже хотела снова спрятаться в погребе, но олень низко наклонил голову, будто кланялся ей, и провел перед собой копытом по земле. Рагнхильд задержалась. Она уже поняла: в этом мире любая вещь, любое существо может оказаться вовсе не тем, чем выглядит. Олень преграждал ей дорогу к дому, и она стояла, разглядывая его. Рыжий как медь, стройный, он кивал ей, будто приглашая к разговору.

– Что тебе нужно, дружок? – неуверенно просила Рагнхильд. – Жаль, здесь нет моего отца – он понимает звериный язык, а я, увы, нет. Ты хочешь какого-нибудь угощения? Я не могу ничего тебе дать без разрешения Матушки Идис, ведь все эти лепешки не мои…

Олень сделал несколько шагов к ней, величественно переступая тонким черными ногами, и снова наклонил голову. Рагнхильд боязливо протянула руку и погладила рыже-бурую шерсть у него на шее. Она уяснила: в этом мире любое действие может иметь непредсказуемое последствие. Если олень предложит ей сесть ему на спину, этого делать не следует: умчит, а кем потом обернется? Но трудно было удержаться от искушения хотя бы погладить такое благородное и красивое животное. Глаза у него умные совсем по-человечески и в отсветах неба отливают зеленым, как самоцветы в ее перстне.

И едва подумав от этом, Рагнхильд обнаружила, что перед ней не олень, а человек, и ее рука лежит в руке мужчины. В изумлении Рагнхильд вытаращила глаза: где-то она уже видела это продолговатое лицо с близко посаженными глазами и острым носом, довольно красивое. Единственное, что его портило – розовый полукруглый шрам на щеке, частично уходящий под опрятную рыжеватую бороду. Зато волосы были роскошные: темно-рыжие, как шкура оленя, они спускались ниже пояса, частично заплетенные в косички, частично распущенные. Среди темных прядей попадались золотистые, более светлые, и небесный «холодный огонь», теперь желтый, бросал на них красивые отблески, словно посыпая звездной солью.

– Не бойся, Рагнхильд, – мягким, приятным голосом сказал незнакомец. – Я не причиню тебе вреда. Наоборот, я пришел предупредить тебя и твою хозяйку.

– Кто ты? – Рагнхильд подалась назад, отнимая у него свою руку.

– Я Фьёр. Мы уже встречались. – Молодой человек улыбнулся не без смущения. – Не бойся меня.

– Это был ты! – Рагнхильд осенило, и она прижалась к стене погреба. – Ты в тот день вышел из камня и пытался увести меня и Элдрид! И рыжим конем тоже был ты!

Фьёр развел руками: мол, да, признаюсь.

– Но теперь ты и без моего участия попала в наш мир, так что бояться меня тебе больше нечего.

– Без твоего участия? Откуда мне знать? – Рагнхильд нахмурилась. – Может, это ты меня заманил?

– Не я, клянусь Матерью Ангрбодой! Эйстейн конунг пообещал выдать за меня его дочь Элдрид, поэтому я и хотел увезти ее. Она обручена со мной, а тебе я ничем не угрожаю.

– Эйстейн сам отдал ее тебе? Я не верю! Не может человек сам отдать свою дочь троллям!

– Ты слишком хорошо думаешь о людях. Может отдать, если взамен получает нечто ценное для себя. Более важное, чем даже родная дочь.

– Что же это? – Рагнхильд окинула взглядом серебряную гривну в виде змея у него на груди и золотые браслеты на руках. – Неужели Эйстейн польстился на сокровища троллей?

– Нет, сокровищ он не просил, хотя я охотно дал бы их ему. Он желал смерти кое-кому… Харальду, маленькому сыну Хальвдана Черного. И за эту услугу был готов расплатиться своей дочерью. Харальд мертв, и Элдрид теперь моя.

– Так это устроили вы! – Рагнхильд вспомнила, что о смерти мальчика им рассказывал Рёгнвальд.

– Это чары… – Фьёр глубоко вздохнул, – моей матери. То есть той, которую я всю жизнь считал своей матерью. Королевы Мальфрид.

– Мальфрид! Та самая, сестра Эйстейна? Это твоя мать?

– Я думал, что да. А на самом деле нет. – Фьёр опустил глаза. – Она только сейчас рассказала, что меня… нас… детей подменили в самую ночь рождения. Меня… на другого. Она сказала, я никогда не узнал бы об этом, если бы отец не притащил сюда того, другого.

– Какого другого? – Рагнхильд не могла одолеть потрясения, вдруг узнав о судьбе первой невесты своего отца.

– Ты его знаешь. Его имя – Хаки Ночной Берсерк.

– Хаки? И он…

– Он – родной сын Мальфрид и Микиль-Тролля. Конунга лесных и каменных йотунов. И теперь Хаки тоже здесь. Он пришел сюда по твоим следам. Сам Микиль-Тролль прикинулся твоим братом, чтобы тебя заманить. Он хочет выдать тебя замуж за Хаки. И сейчас они уже идут сюда. Советую тебе поберечься.

– Почему ты помогаешь мне и мешаешь им? – недоверчиво спросила Рагнхильд.

– Потому что дружбы между нами не вышло. – Фьёр усмехнулся с презрением и почесал шрам на щеке. – Мой названный брат оказался грубияном и глупцом. Пусть жабы его принимают в родню, и я рад, что он вовсе мне не родич. Не думаю, что он заслужил такую прекрасную невесту. Пусть Матушка Идис укроет тебя получше. Или… – Он склонил голову набок и глянул на Рагнхильд немного исподлобья, что придало взгляду его серовато-зеленых глаз доверительное и прельстительное выражение. – Хочешь, я сам тебя спрячу?

– Нет уж! Я доверяю Матушке Идис!

– Как хочешь. Но помни: в этом деле я на твоей стороне.

– Тогда дай мне пройти.

Без возражений Фьёр отступил в сторону… и вдруг подпрыгнул высоко в воздух, извернулся, будто хотел выскочить из самого себя, и над поляной взмыл сокол! Отблески «холодного огня» играли на его золотистых перьях, когда он делал круг над поляной. Вот он уже скрылся, а Рагнхильд ошарашенно смотрела ему вслед.

Он сказал, что Микиль-Тролль подменил родного ребенка на человеческого. Если так, то по крови и рождению этот Фьёр – обычный человек! Но, прожив всю жизнь среди троллей, он явно кое-чему у них научился… Видно, бедная Мальфрид с рождения пела над ним заклятья вместо колыбельных песен.

Вернувшись в дом, Рагнхильд застала Матушку Идис возле очага.

– Я сейчас видела Фьёра! Ты ведь знаешь, кто это?

– Конечно, знаю. Сынок Мальфрид. Чего ему было нужно? Надеюсь, ты ничего не взяла у него?

– Он ничего не пытался мне дать. Он сказал, что сюда идет Микиль-Тролль с его сыном, и что они ищут меня!

– Это очень похоже на правду! Мне давно известно, что Мальфрид желает женить сына на конунговой дочери… Только я думала, она имеет в виду того сына, что рос при ней.

– Он сказал, что мне нужно спрятаться!

– Ну уж тут ничего трудного нет. Не бойся – не было еще такого, чтобы я не перехитрила старика!

Чаши на полке зашушукались, их мерцание усилилось.

– Иди сюда! – Матушка Идис потянула Рагнхильд за руку и усадила на самый край скамьи, возле двери. – Ничего не бойся, сиди и молчи.

Потом она возложила обе руки на голову Рагнхильд и тихо запела…