Прядь 59

Незадолго до Йоля Гудрид запретила Рагнхильд входить в спальный чулан к Хаки.

– Думается мне, от тех трав, каким ты его поишь, ему не лучше, а хуже! – сурово сказала хозяйка. – Прошло два месяца с тех пор, как он получил эти раны. Он человек молодой, и раз уж он не умер, они уже должны были зажить. Не надо больше ему этих трав.

– Я даю то, что оставил твой родич Эгиль. – Рагнхильд показала полотняный мешочек. – Где мне было бы взять других, ведь сейчас зима!

– С этим Эгилем тоже не все чисто. Я всю голову сломала, но не помню никакого Боргархьёрта, у которого была бы дочь Снэлауг, и у Хьяртварда все братья умерли еще детьми! А мешок этот, – Гудрид взяла мешок у Рагнхильд и взвесила на руке, – какой-то бездонный! Чтобы хватило на две месяца, он должен быть размером с хорошего поросенка, а в нем по виду две горсти всего и поместится, однако ты все достаешь оттуда и достаешь!

– Его дал Эгиль, – безразлично ответила Рагнхильд. – Другого мне было бы негде взять.

– Твой брат давно уже выздоровел и носится, как олень! Если бы ты так же заботилась о Хаки…

– Но у моего брата всего лишь была ушиблена голова, а у Хаки нет руки! Эти хвори совсем разной тяжести.

– Дело не в тяжести, а в том, что ты не желаешь здоровья Хаки!

– Если бы я желала, это было бы очень странно! – не выдержала Рагнхильд. – Он убил моего отца и грозил убить брата! Он разорил мой родной дом, оставил моего брата без наследства, а мне силой навязывается в мужья. А мы вовсе не равны родом, и такой брак меня опозорит!

– Мы, стало быть, для тебя нехороши! – оскорбилась Гудрид. – Мы держим тебя в доме как невестку, не сильно-то загружаем работой, а ведь тебя, милая моя, привезли сюда как рабыню! Что тебе здесь не место, это ты права. Мой дом все уважают, но для дочери конунга он мал! Будь моя воля, я бы отпустила тебя на все четыре стороны, но этого Хаки не позволит. Он за тебя слишком дорого заплатил. Пусть уж получит чего хочет, если только боги дадут ему здоровья.

– Ну а если не дадут, мы вызовем второго нашего сына, Харека, – сказал Вестейн, пытаясь прекратить ссору женщин. – Может, он понравится девушке больше. И то сказать, старший у нас и собой получше, и поучтивее!

– Ты никогда его не любил! – бросила мужу Гудрид, имея в виду, конечно, Хаки. – Он стал калекой из-за этой невесты, а ты хочешь его похоронить и отдать ее другому! Ты всегда старался для Харека приберечь что получше!

– Разумеется – он ведь старший!

Мелкие домашние стычки из-за Хаки продолжались почти со дня его приезда. Торстейн увел большую часть своих людей, но с Хаки остались трое старых приятелей – Орм Кривой, Кефли Хвощ и Брими Шип, а еще восемь человек из пришлых. Видно, в других местах их не ждало ничего хорошего, и они объявили о готовности признать Хаки своим вождем. Многие усомнились бы, выйдет ли толк из однорукого вождя, но его новые хирдманы уверяли, что способность выжить после такой раны уже означает немалую удачу. Гудрид была уверена, что это всего лишь наглые бродяги, хорошо если не беглые рабы, которые нашли себе на зиму теплый угол, где их будут кормить, почти не спрашивая работы. С немалым трудом ей удавалось отправить их за валежником, чтобы хоть какую пользу приносили. Однако в доме с ними стало слишком тесно: они подворовывали еду, справляли нужду упрямо у входа, приставали к служанкам, похотливо поглядывали на Рагнхильд и даже на саму Гудрид. Гудрид согласилась их терпеть при условии, что им будет выстроен отдельный дом. Вестейн сводил всю ватагу в лес нарубить бревен, и под его началом бродяги возвели себе жилье в дальнем углу двора, кое-как проконопатили щели мхом, высушенным у огня. Из сырого дерева дом ненадежен, но как убежище до весны годился. Хозяева надеялись в глубине души, что к следущей зиме этой своры здесь не будет, а пока приходилось их кормить дичью и рыбой, которую они сами и добывали в лесу и под льдом Раннсфьорда.

Рагнхильд была бы рада вовсе не видеть Хаки, но, с тех пор как она перестала готовить ему травяной отвар, он каждый день требовал ее к себе, убедиться, что она не сбежала. Рагнхильд своими глазами могла наблюдать, что прежнее здоровье к Хаки не возвращается: несмотря на лежачую жизнь и хорошую еду, он был слаб, худел и выглядел изможденным.

– Уж чем только его ни корми, а все не впрок! – сокрушалась Гудрид. – Как подменыш!

«Он и есть подменыш!» – хотела сказать ей Рагнхильд, и при этом думала: может, наконец пришел срок полутроллю умереть? Такие, как он, обычно умирают еще в детстве. Может, теперь, когда чары Микиль-Тролля его не поддерживают, у него просто не оказалось сил жить в Среднем Мире?

Но даже эта мысль не особенно ее порадовала. У себя самой Рагнхильд, хоть и была здорова, тоже не находила сил жить дальше. За эти два месяца она привыкла, что все ее беды произошли на самом деле. Теперь сном ей казалась прежняя благополучная жизнь в родной усадьбе – с отцом, матерью, Гутхормом и Элдрид. Это было всего год назад, а уже кажется «лживой сагой». Выживет Хаки или умрет – какое будущее ее ожидает? У нее никого нет, кроме брата-подростка, их усадьба разорена, сокровища расхищены, а остаток заперт в ларь, который Хаки держит при себе. Он даже заявил родителям, что если умрет, Рагнхильд должна пойти с ним на тот свет. Вестейн сомневался, что у него хватит духа перерезать горло дочери конунга, а Гудрид, кажется, готова была выполнить и это желание любимого сыночка. Рагнхильд часто подмывало рассказать ей, кто такой Хаки и где находится ее настоящий родной сын. Но кто же ей поверит, когда этот родной сын явился перед матерью в облике седого старика и наплел небылиц о несуществующих родичах? Гудрид только отмахнется и не станет ее слушать.

Но даже выберись они с Гутхормом отсюда, куда им идти? На кого опереться? Вернуться домой, на Тюрифьорд? В Хьёрхейм, где без хозяина и скота нечем жить? Гутхорм уже достаточно взрослый, чтобы унаследовать престол, если бы все шло как положено, но что он сделает без имущества и поддержки? И вполне может быть, что пока они томятся здесь, какой-нибудь более сильный конунг уже захватил и Хрингарики – Эйстейн, или Хаки сын Гандальва, или Хальвдан Черный. Новый хозяин им не обрадуется и в лучшем случае потянет Рагнхильд себе в жены, чтобы узаконить свою власть. Никакого хорошего выхода она не видела, и эти мысли доводили ее до такого уныния, что она была рада любой тяжелой работе, лишь бы от них отвлекла. Единственным ее другом оставался Фьёр, но чем он ей поможет, кроме мести?

А Сварт… Ее спаситель в черной личине… Теперь Рагнхильд сомневалась, что такой человек существует в Среднем Мире. Уж не сотворили ли его чары Матушка Идис, чтобы он сделал свое дело, а потом просто растаял в воздухе?

Теперь Рагнхильд одевалась в обычные платья из некрашеной шерсти и целыми днями хлопотала по хозяйству. Работники в усадьбе и хирдманы Хаки – всех требовалось кормить два раза в день. Гудрид со временем все больше ее недолюбливала. Рагнхильд старалась не спорить с хозяйкой дома, но та и сама понимала, как нелепо, что возле ее очага возится дочь конунга, убитого ее сыном, и невольно выискивала у Рагнхильд недостатки и провинности, через которые та заслужила бы свою печальную участь. Этим Гудрид заглушала угрызения совести и дошла до того, что видеть Рагнхильд не могла без острой ядовитой досады. Рагнхильд понимала, что надо бы как-то к ней подольститься, но не могла себя переломить. Днем она заплетала волосы в косы и заправляла за пояс серого платья, чтобы не мешали работать, а вечерами расплетала и подолгу расчесывала, видя в этом обряд, способный привести в порядок запутавшуюся нить ее судьбы.

Йоль в усадьбе прошел уныло. Хаки выбрался в теплый покой и немного посидел за столом, но от меда ему стало хуже, и его увели под руки, чтобы снова уложить. На четвертый день Рагнхильд встала, как обычно, до рассвета: коз нужно доить каждый день, утром и вечером, они не знаю ни Йоля, ни Дисатинга, ни Середины Лета. Когда она вышла с ведром молока из хлева, ее поразило, как темно во дворе – темнее, чем ночью. Даже луна, еще ярко светившая, исчезла. Оглядевшись, Рагнхильд поняла: откуда-то навалился туман и окутал усадьбу так, что едва угадываются дальние постройки.

Туман… Рагнхильд остановилась во дворе, опустив ведро с молоком наземь. Ей вспомнился тот туманный вечер в конце осени, когда она беспокоилась, найдет ли отец дорогу домой, не зная, что он уже по иным мирам прокладывает путь. Фьёр сказал, что сам похоронит их обоих, возведет общий погребальный костер, как для Сигурда Убийцы Дракона и Брюнхильд. Неужели Мальфрид любила первого жениха все те двадцать пять лет? Рагнхильд неприятно было думать, что в смерти эта недобрая женщина все же завладела ее отцом. Сигурд погиб с оружием в руках – Один заберет его в Валгаллу, даже если могила его в Йотунхейме! Гутхорм был с ней в этом полностью согласен.

Рагнхильд стояла неподвижно, глядя в небо, и вдруг ее внимание привлекло движение. Что-то мелькнуло над стеной усадьбы – там показалась голова. Какой-то человек, поднявшись снаружи, сел верхом на ограду из толстых бревен и оглядел двор. Сторожевые псы с лаем ринулись к нему, но он свистнул им, что-то сказал, и они замолчали, завертелись, бешено двигая хвостами. Увидев Рагнхильд, пришелец сделал ей знак: тише! – потом спрыгнул во двор и направился к ней. Псы ластились к нему.

Фьёр! Вернулся ее чародей из Йотунхейма! Не производя лишнего шума, Рагнхильд побежала навстречу. От радости ей стало жарко. Она едва не бросилась ему на шею, но успела заметить удивление на продолговатом остороносом лице – и замерла с поднятыми руками.

Это не Фьёр, это Ульв-Харек! Он не заворожил собак – просто он для них свой.

– Не бойся, йомфру! – прошептал он и тоже поднял руки ладонями вперед, но не для объятий, а показывая, что не угрожает. – Как удачно я тебя встретил! Я приехал за тобой. Мне известно, что с тобой случилось, и сегодня же ты будешь свободна. Мой безумный брат не причинил тебе большого вреда?

– Он еще не оправился от ран, почти не встает. Свадьбы не было, он недостаточно здоров для женитьбы.

– Где он?

– В спальном чулане твоих родителей.

– Много здесь его людей?

– Одиннадцать человек.

– Всего одиннадцать? Была же целая дружина.

– Торстейн сразу увез остальных обратно к тому Хаки, который сын Гандальва, здесь остались трое старых и восемь новых бродяг. Они живут вон там. – Рагнхильд показала на отдельный дом в углу двора, и Ульв-Харек недоуменно поднял брови: этого строения раньше здесь не было. – Вестейн построил им дом, в хозяйском с ними стало слишком тесно.

– Вот и отлично. Мне будет меньше забот. А теперь, йомфру, вернись в хлев и не выходи оттуда, пока я за тобой не приду. Я постараюсь все проделать осторожно, но мало ли что можно ожидать от моего безумного брата… Ох, йомфру! – Ульв-Харек заметил выражение ее лица и покачал головой. – Понимаю твои чувства к нему. Я сам многое отдал бы, чтобы у меня не было такого брата!

Он сделал шаг к воротам, но Рагнхильд окликнула его:

– Ульв-Харек, постой!

Он обернулся.

– Я исполню твое желание. Задаром. Хаки вовсе тебе не брат. Он – подменыш. Наполовину йотун. Йотуны украли твоего настоящего брата и вырастили как своего, но он похож на тебя так, что вас нетрудно спутать. Клянусь Фрейрей, я знаю, что говорю, и это правда.

Ульв-Харек помолчал.

– Кто еще об этом знает?

– Сам Хаки знает. Ваши родители – нет.

– Спасибо, йомфру. Чтобы это услышать, стоило всю зимнюю ночь провести в дороге. А теперь иди в хлев и не показывайся.

Рагнхильд, дрожа от возбуждения, от непривычной радости и робкой надежды, подняла ведро и направилась назад в теплый хлев. На пороге обернулась. Ульв-Харек открыл ворота, запертые изнутри на засов, и во двор темной чередой потекли вооруженные люди. Однажды Рагнхильд уже видела подобное, но теперь это зрелище вместо страха несло ей надежду. Она не пыталась угадать, куда теперь повернет ее судьба, но Ульв-Харек был куда разумнее и человечнее своего поддельного брата, она доверяла ему.

В хлеву три служанки тоже занимались дойкой, и Рагнхильд велела им не выходить. Они и сами услышали, что снаружи происходит нечто необычное и пугающее. Слышался шум от движения множества людей, приглушенные чужие голоса. Настырная старуха Бегга, было сунувшись к двери, отшатнулась обратно и чуть не села на козу.

– Альвы! – заблажила она. – Темные альвы! Они всегда приходят к людям на Йоль! Прямо из зимнего тумана! Слыхала я о таких случах. Да только в доме, куда они приходят пировать, ни одного человек в живых не остается!

– Сидите тихо, и вас не заметят! – повторила Рагнхильд.

Испуганные служанки забились по углам и загородились козами – тем все было нипочем. Рагнхильд не могла себя заставить уйти далеко и стояла у двери, прислушиваясь и с тревогой ожидя жестокого сражения в тесном дворе. Но Ульв-Харек не желал, чтобы в ходе битвы его родительский дом превратился в развалины, и постарался ее предотвратить. Слышался топот множества ног, голоса, какой-то стук. Потом крики. Еще бешеный стук, будто много рук колотят в закрытую дверь. Потом Рагнхильд уловила запах смолистого дыма.

Тревога все росла. Рагнхильд все же решилась выглянуть – и на пороге столкнулась с Ульв-Хареком.

– Идем, ймфру! Ты нужна, покажешь, где твое добро.

Они вышли во двор, и Рагнхильд поняла, откуда дым. Новый дом для хирдманов был со всех сторон обложен дровами, валежником, соломой, всяким горючим мусором. Из этих завалов уже тянулся густой дым, между сучьями ползли первые языки огня. Топливо было холодным, отчасти влажным, горело неохотно, дым валил такой плотный, что его можно было прясть, как шерсть. Дверь была завалена по самую кровлю, и из-за этого завала доносился бешеный стук и крики: люди Хаки поняли, какая участь их ждет.

– Не гляди туда, йомфру! – Ульв-Харек осторожно взял ее за руку и потянул за собой. – Этот сброд нельзя оставлять в живых. Хаки я не трону, но зубы ему нужно вырвать. С одной рукой и без дружины он не будет опасен.

«До тех пор, пока Гутхорм не подрастет достаточно, чтобы уверенно его прикончить», – подумала Рагнхильд. Она понимала, что Ульв-Харек не станет убивать того, кого всю жизнь считал родным братом, тем более что семье и родным Хаки вреда не причинил, но от своей мести за отца отказываться не собиралась.

Они вошли в дом. Здесь ярко горели огни, везде были незнакомые мужчины, усталые и замерзшие после пешего путешествия длиной во всю ночь, но все же более приличного вида, чем разбойная дружина Хаки. Ульв-Харек провел Рагнхильд в спальный чулан, где обнаружились пораженные нашествием второго сына Гудрид и Вестейн.

При виде Рагнхильд Гудрид переменилась в лице.

– Ох, это она! Конечно, она желает смерти моему мальчику! Но Харек, ты не поступишь так! Ты не будешь ее слушать, не причинишь вреда твоему родному брату!

– Матушка, я говорил тебе. Он мне не брат и тебе не сын.

– Да что ты несешь, ты обезумел! Вы всегда его не любили, он и так в детстве от вас натерпелся!

– Он натерпелся? – Ульв-Харек вскипел. – Да это мы от него натерпелись! Не помнишь, как его до двенадцати лет отучали гадить прямо в доме в углу? Вот это у меня откуда, не помнишь? – Ульв-Харек ткнул себе в висок возле глаза, где был старый шарм, в полутьме незаметный, но известный Гудрид. – Он мне камнем чуть глаз не выбил в десять лет!

– Детские обиды у такого взрослого мужчины! А теперь явился с целым войском ограбить родного брата!

– Матушка, я тебе объяснил…

– Да этот Хальвдан заколдовал тебя, что ли, если родного брата называешь троллем!

– Спросите его самого, – сказала Рагнхильд. – Хаки! Скажи наконец, кто ты на самом деле – сын Вестейна бонда или сын Микиль-Тролля?

Хаки, полуодетый, сидел на лежанке. При виде Ульв-Харека и Рагнхильд он оттолкнулся здоровой рукой и встал на ноги. Вид у него был отчаянный и хмурый, потные волосы прилипли ко лбу.

– Я скажу! – Он вызывающе оглядел ошарашенных слушателей в тесном чулане. – Я – из рода конунгов! Моя мать – из рода конунгов Хадаланда, дочь Эйстейна. Мой отец был конунгом в Йотунхейме. Я выше вас всех! Я – настоящий конунг. И этот болван, что звался моим братом, недостоин мне башмаки подать! Вот он стоит здесь с таким гордым видом, как петух на куче навоза, что пришел отнять у меня мое добро и жену. Ты червяк, тебе во всю жизнь таких не добыть, зависть гложет, да?

– Хаки, ты безумен! – Гудрид чуть не зарыдала. – Харек, что ты наделал! Он и так был малость не в себе. А ты его совсем с ума сведешь! Забирай ее, раз ты за ней приехал, и уезжай ради всех богов!

– Да он никогда не был в своем уме! Ум у него – не человеческий, в нем всегда жил йотун, из-за того он и буянит во сне, когда не может держать себя в руках!

– Пытается поиметь барана, не просыпаясь! – мстительно вставил Гутхорм, заглянувший вслед за сестрой.

– Это была овца! – огрызнулся Хаки. – А тебя, щенок, надо было прикончить еще там, в усадьбе, а не тащить с собой.

– Хватит, – сказал Ульв-Харек. – Гейрлейв, давай…

Он хотел сказать «Давай сюда ларь», но Гудрид поняла его по-другому и бросилась на шею Хаки, своим телом загораживая его от убийц. Поднялся дикий крик, и Рагнхильд зажала уши: Ульв-Харек требовал, чтобы отец унял мать, Хаки орал, чтобы его оставили в покое, одновременно пытаясь пинать хирдманов Ульв-Харека, тащивших из-под ложа ларь. Удержаться на ногах ему было трудно, и в итоге Хаки повалился на пол, увлекая за собой Гудрид и Вестейна, который пытался увести жену. Рагнхильд и Гутхорм попятились – в тесном чулане для такой войны просто не было места. Из чулана доносилось:

– Да он заперт!

– Где ключ?

– Хаки, ключ у тебя?

– Хрен я вам отдам!

– Давай топор!

– Нет, жалко, такой хороший ларец, нам его еще конунгу везти! Хаки, не дури. Отдай ключ!

– Давай поищем!

– В заднице у себя поищите!

– Хозяйка, ты не видела?

– Где ему быть, как не у него в постели!

– Отойдите оттуда, ублюдки!

– Да держите его!

Хриплый голос Хаки перешел в рычание; шум борьбы усилился, опять завопила Гудрид, Вестейн наконец вытолкнул ее из чулана. Раздался чей-то резкий крик, брань, потом еще крик и шум падения тела. В пылу борьбы Хаки укусил одного хирдмана, и тогда Ульв-Харек, выведенный из терпения, со всей силы заехал ему в челюсть. Хаки упал, ударился головой о стену и ненадолго затих. Пользуясь этим, ему связали руки: вязать пришлось выше локтей, и от боли потревоженных ран он пришел в себя. Однако теперь он ничего не мог поделать и сидел на полу, кривясь, скалясь, как зверь, и бранясь, пока люди Ульв-Харека искали ключ от ларя.

В ходе возни тюфяк с лежанки наполовину сполз на пол. Это навело Ульв-Харека на мысль, и он сорвал его целиком. Пошарил в соломе, наполнявшей деревянный ящик, и что-то нашел.

– Ого! – Ульв-Харек просвистел.

В руке его был кончик оленьего рога, а на нем три вязаные руны, окрашенные черным.

– Это что?

– Какое-то колдовство! – сказал хирдман. – Не трогай это лучше.

– Твоя работа? – Ульв-Харек показал рог Хаки.

– Это мне… подсунули… – прохрипел тот. – Хотели… погубить.

– Это она! – Вернувшаяся Гудрид указала на Рагнхильд. – Она его все лечила. Так вот отчего он не поправлялся!

– Я? Опомнись, хозяйка! Рунические чары – дело мужчин, а не умею этого делать! Это все твой родич Эгиль.

Ульв-Харек тем временем отшвырнул рог в угол и наконец нашарил ключ. Ларь отперли, и Рагнхильд вздохнула, увидев, как мало осталось от отцовских сокровищ, – не больше половины. Остальное Хаки пришлось отдать Торстейну и его людям в уплату за содействие, хотя плодами своего преступления ему попользоваться так и не довелось.

Еще в усадьбе нашлись два ковра из Сигурдовой усадьбы и короб с крашеной одеждой Рагнхильд. Там же были ее золотые украшения, принесенные из Йотунхейма; заботясь о собственном будушем, Хаки никого не подпустил к ее вещам, дескать, там приданое его невесты. Теперь все это забрали и вынесли.

– Одевайся, йомфру, – сказал Ульв-Харек, которому явно хотелось поскорее отсюда уйти. – Нам обратного пути на целый день.

Чувствуя, что она уже не пленница, а снова дочь конунга, Рагнхильд надела красное шерстяное платье, зеленый хенгерок и свой любимый светло-зеленый кафтан с красно-желтой отделкой. Красный худ она отдала Элдрид, но у нее был другой – цвета вереска. Поверх всего этого Ульв-Харек завернул ее в толстый шерстяной плащ и вместе с Гутхормом вывел из дома.

Жилище для дружины пылало огромным костром, тучи искр летели в низкое небо. Успевшая о нем забыть, Рагнхильд ахнула. Кроме шума пламени, изнутри ничего не было слышно. К счастью, предсмертные крики его злополучных жильцов, задыхавшихся в дыму, никто не слышал за шумом потасовки в хозяйском доме. Ульв-Харек быстро вывел Рагнхильд за ворота, где ждали его люди, уже покормившие коней и привязавшие лыжи.

– Как мы поедем? – спросила Рагнхильд, отгоняя мысли о сгоревших в доме негодяях. – Я не очень хорошо хожу на лыхаж, у вас есть для меня лошадь?

– У нас есть кое-что получше. Гляди-ка.

К тому времени рассвело, туман рассеялся полностью. Рагнхильд взглянула туда, куда с с гордостью показывал Ульв-Харек, и восторженно ахнула. За воротами стоял большие сани с резным коробом, запряженные двумя лошадьми, а в коробе высился шатер, покрытый цветными ткаными коврами. Рагнхильд замерла, не веря глазам: такой роскоши она не видела никогда в жизни. Ее мать никуда не ездила зимой, у них не было надобности в домике для путешествий знатной женщины по холоду.

– О Фрейя! Чье это? Кто такое придумал? – Вдруг осененная новой мыслью Рагнхильд взглянула на Ульв-Харека. – Куда ты меня повезешь?

– К моему господину, конечно. Это ведь Хальвдан конунг прислал меня за тобой.

Рагнхильд замерла с таким чувством, будто неслась с горы и провалилась в яму.

– Конунг… Хальвдан Черный?

– Ну да. Не бойся. Мой господин – человек умный, правдивый и справедливый. У него ты можешь рассчитывать на все уважение, которое тебе полагается как дочери твоих родителей.

Рагнхильд помедлила. Не то чтобы у нее имелся выбор… Но странно было, что своим освобождением от Хаки она обязана тому, от кого все конунги Северного Пути ждали только бед.

Но узорный пестрый шатер на резных санях был так красив, что ноги сами понесли Рагнхильд к нему. Гутхорм уже стоял там и делал ей знаки, подзывая к себе. И она пошла, сопровождаемая Ульв-Хареком. Она не знала, что думать о грозном Хальвдане из Вестфольда, но человек, приславший за ней такой шатер на санях, не может желать ей зла.

Когда она, опираясь на руки Ульв-Харека и Гутхорма, поднималась в шатер, позади раздался оглушительный треск. Рагнхильд обернулась: кровля горящего дома рухнула, в небо взмыло черное облако, пахнуло горьким жаром. Рагнхильд отвернулась и скрылась за пологом шатра.