8 глава

Полторы недели назад

Даниил

– Я на тебя не смотрю. Раздевайся, давай. – Отворачиваюсь к стене лицом и, стянув через голову кофту, бросаю в угол.

– Нет тебе никакого доверия, – слышу недовольное бурчание из-за спины.

Усмехаюсь.

– Раздевайся, Лялька. Ну хочешь, я выйду на улицу?

– Было бы супер. Только свитер свой страшный обратно натяни и куртку надень. А то там холодно.

Я оборачиваюсь и смотрю на девушку с легким прищуром:

– Переживаешь за меня?

– Вот еще. – Она цокает языком и показательно закатывает свои красивые глаза.

Подхожу к ней вплотную, кладу руки на тонкие плечи, обтянутые мягкой тканью водолазки. Ляля вспыхивает в ту же секунду, делает едва заметный вдох и, кажется, перестает дышать совсем. Так занятно наблюдать за её красноречивой реакцией на мои приставания.

Тыкаюсь носом в порозовевшую щеку, веду вдоль скулы до самой мочки уха. В предбаннике почти так же жарко, как в самой бане, и бархатная кожа одетой как капустка Белоснежки уже успела покрыться испариной.

Касаюсь её языком, пробуя на вкус. Сладкая. Странно, должна быть соленая, а она сладкая.

Слышу, как Лялька тихонько вздыхает мне в ухо. Она такая чувственная девушка, такая отзывчивая на любые, даже самые невинные мои прикосновения. И очень нежная. Две мягких ладошки опускаются на мою грудь с такой осторожностью, будто перед ней не оголенный мужской торс, а хрупкий фарфор. Это забавно и необычно, но я ловлю от таких прикосновений какой-то особенный кайф.

Обхватываю девчонку за талию, притягиваю вплотную к себе.

– Хочешь, я сам тебя раздену? – шепчу я ей на ухо.

– Даниил… Боже, зачем только я на это подписалась? – со стоном произносит она, снова закатывая глаза. Потом возвращает свой чарующий взгляд на меня и смотрит очень строго: – Серьезно, если ты будешь продолжать в том же духе – пойдешь в баню один.

Усмехаюсь и отпускаю её.

– Все, все, – очерчиваю я у себя над головой невидимый круг. – Ухожу.

Беру с полки одну из тщательно свернутых простыней, что Михалыч хранит тут специально для гостей, и протягиваю Белоснежке.

– Держи. У тебя пять минут.

– Слушаюсь, – с издевкой произносит она, а я снова усмехаюсь.

Накидываю куртку на голые плечи и выхожу на крыльцо. Меня тут же обдает прохладным порывом ветра, что после жары в бане кажется просто блаженством. Прикрываю глаза и втягиваю полные легкие свежего осеннего воздуха. Хорошо!

Михалыч развалился в кресле у костра и курит трубку. Я неспешно иду к нему, пиная по дороге травинки. Занимаю соседнее кресло.

Тишина такая вокруг. Только костер потрескивает. Обожаю эту тишину.

– Ну и что? – произносит вдруг Михалыч, выпуская вверх сизую струйку дыма.

Я от удивления даже приподнимаюсь на кресле, упершись руками в тряпичные подлокотники. И озадаченно смотрю на старика. Обычно по вечерам из него слова не вытянешь, а тут сам вдруг решил завести разговор? Чудеса да и только.

– Что? – тупо переспрашиваю я.

– Что девчонке мозги пудришь? – флегматично интересуется он, даже не глядя на меня.

– С чего ты взял? Ничего я ей не пудрю.

– Нехорошо это, Даня. Бабы народ обидчивый. Проклянет тебя, будешь потом всю жизнь мучиться. Как я.

– Михалыч, ты че там куришь? – усмехаюсь я. – Я женщин не обижаю, вообще-то, скорее наоборот. Пока еще ни одна меня не прокляла.

– А эта проклянет, – назидательным тоном заявляет лесник.

– Да с чего ей меня проклинать? – недоумеваю я.

– Да с того. Ты бы сначала с отцом своим разобрался. Потом подружку заводил. Только по-человечески уже. По-серьезному чтобы всё.

Мое чудесное настроение в один миг катится куда-то вниз.

– Я уже разобрался. Проживу как-нибудь без него, – резко поднимаюсь я с кресла.

Не для того я рассказывал ему про отца, чтобы теперь советы слушать. Да и не предполагал я даже такого поворота событий. Я был уверен, что Михалычу вообще плевать на мои излияния.

И с чего он вдруг взял, что к Ляльке я несерьезно отношусь? Может, я и хочу с ней как раз по-серьезному? По-человечески? Она мне нравится. Даже слишком. Умная, красивая. Интересная такая. Не похожая на других. Настоящая. Глазищи огромные, смотрит так, что хочется съесть её. Дико сексуальная девочка. Что еще надо для счастья?

Черт, Михалыч все настроение испортил. Уж лучше б и дальше молчал. Какая муха его укусила?

Да бог с ним. Лялька, наверное, уже разделась и ждет меня сидит, моя красавица.

Разворачиваюсь и шагаю к ней.

– Ты не разобрался, ты сбежал! – неожиданно гаркает в спину лесник.

Непроизвольно сжимаю зубы и замираю на месте. Медленно оборачиваюсь назад.

– Я не сбежал. Я ушел. Ясно? Захотел и ушел.

Старик безразлично пожимает плечами и откидывается обратно на спинку кресла. Переводит взгляд на костер, смачно затягивается своей доисторической трубкой.

Становится как-то не по себе. Раньше Михалыч ничего подобного никогда не выкидывал. Я даже не подозревал, что он вообще на такое способен. Реально обкурился, что ли?

Возвращаюсь в баню и не обнаруживаю в предбаннике свою Ляльку. Зато на деревянной скамейке стопкой лежит её аккуратно свернутая одежда. Из моечной слышится шум.

Отлично, значит она уже внутри.

Я просто сгораю от нетерпения. Быстро скидываю куртку, вешаю на крючок у входа. Туда же отправляются штаны. В последнюю очередь избавляюсь от белья и обматываю бедра еще одной банной простыней Михалыча.

Вламываюсь в моечную и обнаруживаю Белоснежку скромно сидящей на скамеечке у противоположной от входа стены. Испытываю какой-то просто щенячий восторг, предвкушая наше времяпровождение здесь. Даже осадок от неприятного разговора с Михалычем бесследно исчезает.

– Привет, – произношу я с улыбкой.

– Привет, – отзывается Лялька, скромно заправляя за ухо выбившуюся из хвоста прядь волос.

Смотрит исподлобья. Такая сексуальная. Хорошо, что в моечной тусклое освещение и я не слишком плотно обмотал вокруг бедер простынь.

– Не против, если я сделаю погорячее? – Я беру с полки ковш и зачерпываю им холодную воду из стоящего в углу бака.

– Да вроде и так жарко, – неуверенно отвечает прелесть.

– Я чуть-чуть.

Лью воду на камни, и спустя мгновение тело обдает жаром.

– Ай! – взвизгивает Лялька, резко наклоняясь к коленям и закрывая ладошками лицо.

Смеюсь, возвращая ковшик на место, и усаживаюсь рядом с ней.

– Ну и зачем ты это сделал?! – жалобно мычит она в ладони.

– Да ладно тебе, классно же.

– Жарко!

– Сейчас привыкнешь.

Опускаю ладонь на спину соседки, с легким нажимом веду вниз до поясницы, глажу. Лялька тут же отрывает руки от лица, выпрямляется и возмущенно смотрит на меня.

Знала бы она, чего мне стоит смирно сидеть рядом с ней и не прикасаться еще откровеннее. Но я же не озабоченный маньяк и умею себя контролировать. Иногда. Да и обещания свои держу. Тоже не всегда, но часто. Поэтому заставляю себя убрать руку со спины девушки.

Ляля смеряет меня предупреждающим взглядом и отворачивается. А я продолжаю жадно рассматривать её, как оголодавший веган кусок капустного пирога.

Я и правда оголодал. Уже больше месяца никого не было. Но кажется, Лялька всерьез настроена оставить меня сегодня без сладкого. По крайней мере, в простынь она замоталась гораздо основательнее меня. Да еще и поверх нижнего белья – на голом плече я замечаю тонкую черную лямку. Которую тут же цепляю пальцем.

– Зря ты не сняла белье. Вымокнет ведь.

* * *

Оказаться в жаркой бане наедине с закутанной в простынь красивой девушкой – это больше, чем кайф. Это моя сбывшаяся мечта. И вместе с тем, целое испытание. Мечта оказалась слишком уж соблазнительной. Знаю, что обещал не приставать к Белоснежке, но делаю это и никак не могу остановиться. Готов на все, лишь бы максимально сократить дистанцию между нами.

Кажется, я позвал её замуж или что-то вроде того. Сам не понимаю, что несу. Потому что вся кровь отлила от головы, и все, на что я сейчас способен – это думать, как же сильно мне хочется свою Ляльку.

Она ломается недолго. Не проходит и пяти минут, как девочка перестает строить из себя недотрогу и превращается в страстную львицу, что окончательно срывает мне тормоза. Только дурацкая простынь, скрывающая от меня всё самое желанное, никак не хочет разматываться. Терпения справиться с тряпкой не хватает, и я, как шпион-лазутчик, ищу обходные пути. Хочу Белоснежку до одури, сил нет терпеть.

И когда счастье кажется уже совсем близко, зачем-то звонит мой телефон.

Будь я в другой ситуации, забил бы на него, даже внимания не обратил бы. Но поскольку этот номер не знает никто кроме Ляльки, которая сейчас звонить мне никак не может, и Михалыча – очевидно, звонит второй. Что леснику могло понадобиться от меня именно сейчас? Вряд ли он стал бы набирать без веской на то причины.

Может, баня горит, а мы с Лялькой так ошалели от страсти, что даже не замечаем?

– Потом ответишь, – выдыхает мне в ухо прелесть.

И я понимаю, что она уже моя. А что там приспичило Михалычу, надо все-таки узнать. Вдруг и правда горим? Заодно и презервативы из предбанника захвачу.

Нет, я честно не планировал нарушать данное Ляльке обещание не приставать к ней в бане, просто на всякий случай в карман брюк их закинул. Мало ли.

– Минуту, сладкая.

Выхожу из моечной, достаю из кармана телефон сразу вместе со средствами защиты, смотрю на экран и обнаруживаю там незнакомый номер.

Выходит, это не Михалыч. Ошибся кто, что ли? Или меня каким-то образом угораздило в базы спамеров угодить?

Не без раздражения принимаю звонок, планируя как можно быстрее послать звонящего куда подальше и вернуться к своей лакомой Белоснежке. Но как только слышу в трубке голос, вмиг забываю и про неё, и про все свои планы.

– Добрый вечер, Даниил Сергеевич. Надеюсь, не оторвал вас от важных дел?

Какого?..

Мысленно матерюсь, не веря, что это происходит на самом деле. Громов. Начальник службы безопасности отца. И бывший сотрудник наших доблестных органов. Его хриплый прокуренный голос не спутаешь ни с чьим другим.

– Номер этот у тебя откуда? – зло спрашиваю я.

– Работа такая, – насмешливо замечает сб-шник.

Мне снова хочется материться. Иду и закрываю дверь в моечную, чтобы Лялька там не испытала культурный шок в случае, если меня все-таки прорвёт.

– И что тебе от меня нужно?

– Мне – ничего. А вот ваш отец просил разыскать вас и в течение часа доставить к нему в кабинет. Для беседы с глазу на глаз, так сказать.

– А больше ему ничего не надо? – резко интересуюсь я, чувствуя, как из глубины нутра поднимается неконтролируемая злость.

Не могу поверить, что отец на такое пошел.

– Даниил Сергеевич, – равнодушно отвечает Громов, – я знаю ваше местонахождение с точностью до пары метров. И мне ничего не стоит выполнить распоряжение вашего отца дословно – выслать группу захвата и привезти вас под конвоем в родной дом. Но думаю, всем нам будет приятнее, если вы приедете сами. По доброй воле.

– Да пошел ты! – выплевываю я в трубку, просто зверея от таких угроз.

– Что ж, тогда ждите. Отправлю к вам своих парней. Федора Михайловича только предупредите, а то не дай бог еще удар хватит старика. Небось не доводилось ему раньше встречать у себя таких гостей. Вы, Даниил Сергеевич, даже если сбежать успеете, они ж искать у него все равно станут. Всё там разнесут. Нехорошо получится.

Сжимаю челюсть так, что ломит в висках. Теперь он меня еще и шантажировать будет? Будь Громов сейчас здесь, с удовольствием съездил бы по его наглой морде.

Но его здесь нет, и я бессилен. Пока.

– Я не успею за час добраться, – сквозь зубы цежу я.

– Ну вот это другой разговор, Даниил Сергеевич, – довольно отзывается сб-шник. – Думаю, у меня получится убедить вашего отца подождать немного дольше. Но если максимум через три часа вы не явитесь к нему – не обессудьте.

– Выезжаю, – бросаю я в трубку и отключаюсь.

Хочется швырнуть телефон в стену, но вместо этого я только крепко сжимаю его в руке, до тех пор, пока ладонь не начинает пульсировать от напряжения.

В этот раз отец отличился как никогда.

Нет, даже любопытно, неужели он думает чего-то добиться от меня такими методами?

Не без горечи смотрю на упаковку презервативов в своей руке, прячу их вместе с телефоном обратно в карман брюк, быстро натягиваю на себя одежду. Толкаю дверь в моечную.

– Ляля. Одевайся, мы уезжаем.

Белоснежка тут же подскакивает со скамьи, будто я её чем-то напугал.

– Конечно. А что случилось?

Такая красивая. А я почему-то должен сейчас куда-то ехать, вместо того, чтобы остаться здесь с ней.

– Ничего особенного, просто мне нужно срочно вернуться в город.

Мы выезжаем через пятнадцать минут. Лялька молодец, серьезно отнеслась к моей просьбе, не заставила себя ждать. А Михалыч куда-то запропастился, я даже не попрощался с ним.

Всю дорогу прокручиваю в голове предстоящий диалог с отцом. Собираюсь высказать ему всё. И на этот раз не стану стесняться в выражениях. Мне уже не пятнадцать лет, чтобы так со мной обращаться. И я ничего ему не должен.

Правильно сказал Михалыч, что я ничего не решил. Надо было сразу расставить все точки над «i» и популярно объяснить отцу, что мне ничего от него не нужно. Что я не инвестиция, а живой человек. И имею право жить так, как сам захочу.

Я думал, отец и так это поймет, раз я ушёл и назад не прошусь. Но выходит, ничего он не понял.

С Лялькой прощаемся очень тепло. Она, кажется, сильно расстроилась из-за нашего сорванного вечера. Я и сам расстроился так, что словами не передать, но почему-то чувствую себя перед ней виноватым. Хоть и понимаю, что ничего плохого не сделал, просто обстоятельства так сложились. Наверное, всё из-за слов Михалыча, что нельзя пудрить ей мозги.

Смотрю на неё и понимаю – да, нельзя. В этом лесник тоже оказался прав.

Но я ведь и не собираюсь.

* * *

Возвращаться в родные пенаты после месяца скитаний по лесам еще более странно, чем было, когда я только прилетел из Англии. Место, где прошло мое счастливое беззаботное детство, теперь кажется совершенно чужим. И даже будто враждебным.

Паркую машину Михалыча рядом с отцовским майбахом, сожалея о том, что мой родитель не видит, на чем я приехал. Представляю, как бы у него вытянулось лицо.

Пару месяцев назад он в воспитательных целях заблокировал все мои карты. И был уверен, что меньше чем через неделю я приползу к нему как шелковый просить денег. Но не тут-то было.

Я не приполз ни через неделю, ни через две, ни через три. Вместо этого взял и ушел из дома. Точнее, взял и уехал. На своей машине. Которую потом продал, и оказалось, что на вырученные деньги можно жить хоть целый год, если не слишком шиковать.

Конечно, год шататься без дела я не собирался. Планировал позже найти единомышленников и замутить какой-нибудь крутой стартап. На двух последних курсах университета мне в голову приходило огромное количество идей, актуальных для России. Я даже в блокнот их записывал, чтобы не забыть. Не знаю, с чем это было связано, видимо, сказалось долгое ожидание возвращения на родину. Не терпелось применить полученные знания на деле во благо своей страны.

Теперь, конечно, энтузиазма у меня поубавилось, но так даже лучше. Когда эмоции не мешают думать, результат, как правило, только эффективнее.

Одним словом, возвращаться в отчий дом я не планировал. Совсем. Даже номер телефона сменил, чтобы не звонили.

Только за семь лет проживания вдали от родственников я, кажется, успел позабыть характер отца. Теперь понимаю, что имел в виду Михалыч, когда говорил о нерешенной проблеме. С моей стороны было довольно глупо надеяться, что Сергей Ольшевский так просто возьмёт и отступит от намеченной цели. Не в его это принципах. Кто сдаётся – тот слабак.

По привычке закрываю машину на ключ и иду в дом. Внутри меня никто не встречает. Неудивительно, час уже поздний. На миг я думаю даже, что и отец наверняка давно уже спит. Отчего внутри поднимается новая волна неудержимого гнева. Но нет. Дверь в его кабинет открыта нараспашку, и свет горит.

Прохожу внутрь, не утруждая себя словами приветствия. Вместо этого толкаю ногой кресло для посетителей к центру стола, за которым сидит мой родитель. Мебель лихо скользит по паркету, угрожая врезаться в отцовское рабочее место и наделать шума. Но все-таки останавливается, так и не достигнув цели – кабинет у отца огромный.

Жалею, что не пнул сильнее. Даже несмотря на то, что в таком случае папочка наверняка приласкал бы меня кулаком куда-нибудь в челюсть. Сейчас меня уже этим не напугать. Какая-то часть меня даже жаждет такого поворота событий – еще больше усугубить наш конфликт. Но не знаю, смог бы я теперь ударить его в ответ. Становится любопытно, пожалуй, как еще никогда прежде.

Только отец не собирается меня бить. Вместо этого всего лишь отрывает от монитора свой вечно недовольный взгляд, задерживает его на мне на долю секунды и, не произнеся ни звука, возвращается к работе за компьютером.

Это невыразимо бесит.

Опускаюсь в кресло перед ним, закидываю щиколотку правой ноги на левое колено, демонстрируя грязные охотничьи ботинки.

– Ну и какого черта ты натравил на меня этого упыря Громова? – интересуюсь я, не в силах сдержать злость. – Чтобы я проехал через весь город и посмотрел на сон грядущий, как ты по клавиатуре стучишь?

Отец вновь переводит на меня неприветливый взгляд. Сверлит им с минуту, очевидно надеясь задавить морально. Да только я уже не маленький мальчик и теперь тоже умею так смотреть.

– Тебе знакомо понятие «ответственность», сын? – спрашивает он после долгой паузы, когда понимает, что наша игра в гляделки может затянуться навечно.

Пожимаю плечами.

– А тебе? Вряд ли ты сам в этом плане далеко от меня ушел.

– Не хами мне, – с угрозой произносит отец. – Ты уже не маленький ребенок, Даня, чтобы так себя вести. Ладно, на меня ты разобиделся, как капризная девчонка. Но матери хотя бы мог позвонить? Она волнуется вообще-то!

– С каких пор тебя стала беспокоить моя мать? – со злостью интересуюсь я.

– Тон убавь! – повышает голос отец. – Наши отношения с твоей матерью тебя не касаются. И то, что произошло между нами, никак не оправдывает твое безответственное поведение. Нет, правда, Даня, неужели так сложно было ей позвонить?

– Я звонил! – выпаливаю я на эмоциях. – Только она была пьяная или под кайфом и даже не узнала меня. И сейчас ты мне втираешь, будто ей всё ещё есть до меня дело?!

Отец молчит какое-то время, продолжая сверлить меня ледяным взглядом.

– Да, у неё есть проблемы. Но она всё ещё твоя мать. И всё ещё очень любит тебя.

– Всё, что я понял за прошедшие полгода, это то, что она теперь очень любит только алкоголь и кокс, – с горечью отвечаю я. – Но я не виню в этом маму, чтобы ты понимал. Кто бы на её месте не запил?

Отцу явно не нравится то, что я говорю. Он бесится, а я испытываю от этого нездоровый кайф. Мне слишком хочется причинить ему боль, если не физическую, то хотя бы моральную. Только сомневаюсь, что это в принципе возможно.

– Ты вроде вырос, Даниил, взрослый мужчина уже, – с презрением говорит он, – а рассуждаешь как подросток, у которого юношеский максимализм шпарит. У взрослых так бывает – чувства проходят. Мы встречаем других людей. Твоя мама всегда будет для меня родным человеком. И я забочусь о ней, как могу. Но люблю я другую женщину. И тебе придётся с этим смириться.

– Так я и смирился, – невесело усмехаюсь я. – Но факт остаётся фактом. Сначала ты разлучил её со мной, потом предал с другой женщиной. Это ты сломил маму. Из-за тебя она начала пить и нюхать.

– Я заботился о твоём будущем! – выходит из себя отец, разрезая тишину своим громогласным басом. Вены на шее родителя вздуваются, так всегда происходит, когда он в бешенстве. – И сейчас о тебе, недоумке, забочусь!

– Мне не нужна твоя забота. Сам справлюсь.

– Да с чем ты справишься, справится он! Короче, у меня нет времени на долгие дискуссии. – Мой родитель морщится и нервно дёргает ворот рубашки. – Завтра ты должен присутствовать на собрании акционеров, иначе предназначенное тебе место займёт другой человек. Я больше не могу тянуть время.

– Я не собираюсь завтра нигде присутствовать, пусть занимает другой.

Отец с силой сжимает челюсть и снова пытается уничтожить меня одним взглядом.

– Ты в курсе, что я не молодею? Однажды тебе придётся занять моё место, и что тогда? Как ты собираешься выгребать, не получив необходимых для этого знаний и опыта?

– Да не надо мне ничего оставлять, ты разве не понял ещё? – Теперь выхожу из себя я, тоже повышая голос. – Ты ведь хотел, чтобы я мужиком вырос? Так вот, я вырос именно таким. И хочу добиваться всего сам. Без тебя.

– А для кого же я, по-твоему, всю жизнь пахал, зарабатывая всё это?! Ты мой единственный сын! На кого ещё я всё оставлю?!

– Ну эскортнице этой своей оставь, она же моя ровесница, по-любому тебя переживёт на пару десятков лет.

Отец багровеет от злости.

– Не смей так о ней говорить, – цедит он сквозь зубы.

А я на удивление становлюсь вдруг очень спокойным.

– Короче, мне плевать, кому и что ты передашь. Главное, меня в покое оставь.

– А что же ты делать будешь, если я тебя в покое оставлю? Всю жизнь по лесам с ружьем скакать?

– Даже если и так, тебя это не касается.

– Ошибаешься. Ещё как касается. Ты всё ещё мой сын и будешь делать то, что я говорю.

– А ты меня заставь.

Отец тяжело вздыхает, откидывается на спинку кресла и ненадолго прикрывает глаза, демонстрируя, как сильно я его утомил. После чего сцепляет руки в замок и снова начинает сверлить меня своим убийственным взглядом.

– Я как твой родитель обязан научить тебя ответственности, – подозрительно ровным голосом произносит он. – Хочешь вернуться в лес, забив на мою волю? Валяй. Но потом не удивляйся, если с твоим другом егерем что-нибудь случится. Сезон лесных пожаров уже закончился, но всякое бывает. Проводка замкнёт или искра из печки на коврик выскочит. И сгорит его сторожка.

Смотрю на отца, не веря своим ушам.

– Ты не посмеешь.

– А ты проверь.