Три месяца спустя…

— Танков! — марш Мендельсона гремит так, что я едва слышу свой голос.

— Да, моя княгиня Тынкова, — наклоняется он. После того, как я с ним поделилась, это стало его постоянной шуткой.

— Не завидуй, холоп, — улыбаюсь я. — Но ты знаешь, что я давно хочу тебе сказать?

— Что ты любишь меня с каждым днём всё сильнее?

— Да, особенно чем больше становится мой живот и сильнее начинает толкаться наша малявка.

— Машка, не бузи, — опускает он на живот руку.

Как-то не сговариваясь в тот день, когда нам сказали, что девочка, мы и стали так её называть. И как-то нам обоим кажется, что она даже отзывается.

— Так о чём там ты хотела мне сказать? — продолжает он говорить, когда работник ЗАГСа начинает зачитывать торжественную речь.

— Надо было им тоже Раису Константиновну звать, — морщусь я. — У Захара со Светкой на свадьбе она чётко. Без воды. Без соплей. А эта прямо тянет, — опять отвлекаюсь я на происходящее действо. — Бережной потеет во фраке. Элка рыдает под фатой. У Сашки глаза красные. Елизаров и тот прослезился. Жестит тётка. Скоро и я расплачусь.

— Скоро даже я расплачусь, — зажимает он переносицу. — У Элки же ни матери, ни отца…

— У неё теперь есть муж, Тём, — сжимаю я его руку. — И знаешь, рядом с ней он так изменился. Даже я Бережного не узнаю.

— А мне кажется, это он после того, как чуть не умер, изменился. Да плюс сын. Хочет быть ему примером. А вообще, ты права: Элка делает его счастливым. А счастье всегда делает людей лучше. Я думал сначала, что просто сошлись два одиночества. А теперь вижу как они подходят друг другу. Он жёсткий, она его смягчает. Воркует над ним, мурлычет. Делает его ласковым, ручным.

— А что там с муниципалитетом? Закончилась уже эта история или они всё так и давят на тебя?

— О, нет. Теперь между мной и муниципалитетом как раз Бережной и его губернатор. И при желании не продавят. Вот что значит не ходить на работу, — качает он головой, — ничего не знаешь.

— Какая работа, Танков? У меня там прудик с ручейком строят. Как они без меня? На грядке укропчик колосится. Кто его будет окучивать? Опять же десятая пара пинеток не довязана.

— Как же я люблю тебя такой, — целует он меня в лоб и снова кладёт руку на живот. — И как ж ты мне нравишься беременной. Чувствую, будешь ты у меня ходить беременной как жена Пушкина, постоянно.

— А я вспомнила что хотела сказать! — кладу я голову на его плечо. — Я же была права: Гена всё же хотел помочь.

— Да, на счёт земли он нас действительно сильно выручил. За лето планируем переоборудовать старые цеха.

— А ему всё же достался стекольный заводик?

— Ему никогда и не был нужен «Эллис-Групп», только стекло. И Элла рада, что избавилась от этой обузы. Ей и своей компании за глаза.

— Да и у Бережного там такие обороты, что думаю, скоро он посадит её дома, как ты меня, и будут они тоже строгать детишек.

— А потом, когда детишки вырастут, мы их переженим. Там, подозреваю и Валька с Ленкой скоро подтянутся. И создадим мы свою мега-империю Тынковых, — ржёт он.

Торжественная часть наконец-то закончилась. Начались поздравления от друзей и близких. Обнимашки. Но мне всё же удаётся урвать минутку и увести Эллу в сторонку для того, чтобы до того, как они сбегут и улетят в свадебное путешествие, подарить ей один подарок.

— Ты же знаешь, что это такое? — протягиваю я ей упакованную картину.

— Рос? — нервно сглотнув и пару секунд помедлив, всё же срывает она бумагу.

И по моему мнению, это самая приличная и самая красивая картина Ростиса.

Хотя будь я на месте Эллы, тоже, наверно, расплакалась бы.

И пусть только они знают, что именно хотел сказать своей Музе Автор. Но даже у меня по спине бегут мурашки.

Там, среди алого и чёрного. Среди смятых простыней и облетевших лепестков, я читаю то, что он ей не сказал. Всё, о чём думал, когда, уединившись в своей студии, не спал, не ел, никого не хотел видеть и не отвечал на звонки — писал. Всё, что рвалось из его груди.

Всё, что однажды сказал мне муж:

«Какие бы испытания ещё ни ждали нас впереди, это ничто не изменит: для тебя я всегда свободен!»

Конец