Глава 34

Поднимаю голову от своих побелевших пальцев, когда Дуглас возвращается с бокалом и бутылкой воды. Он догадался?

Нет.

Наливает себе воду и, садясь рядом со мной, пьёт. Жадно смотрю на это. Эгоист.

– Алкоголь употреблять меньше надо, – бубню себе под нос.

– Я слышу.

– Хорошо, что ты слышишь. От этого моё мнение не изменилось. Ты с ним пьёшь. Он тебя поощряет. Он…

– Тьяго, – качая головой, обрывает меня Дуглас.

– Нет, сейчас этот тембр голоса не прокатит. Если уж всё решать, то давай сейчас, чтобы не мучить друг друга. Я больше не могу фантазировать о ваших отношениях и о причинах, по которым он был в твоём офисе, – категорично заявляю.

Дуглас бросает на меня усталый взгляд, но я не собираюсь отступать.

– Ты не в том состоянии, чтобы это обсуждать. Помолчать сейчас будет самое то.

– Ошибаешься. И налей мне воды. Твой бульон был ужасен и пересолен. У меня горло дерёт. – Нагло указываю взглядом на пустой бокал в его руке и на бутылку.

– Ты теперь мне приказываешь? Я давал разрешение?

– Если уж собрался быть нянькой, то я буду самым сложным пациентом, – говорю, передёргивая плечами.

Дуглас издаёт тихий смешок, и он отзывается во мне словно удар по груди. Редко я такое вижу. Слишком редко, чтобы воспринимать нормально.

– Держи, – налив воды в бокал, протягивает его мне.

– Спасибо.

Тоже залпом выпиваю воду из бокала, как и Дуглас. Отставляю его на тумбочку.

– Сейчас самое время, – произношу я.

– Я его не звал.

– Зачем он пришёл? Да ещё и виски тебе налил? Пили весь день или…

– Тьяго!

– Я не прав? Не так всё это выглядело? Если нет, то скажи, как было. Для меня это важно.

– Это твоя ревность…

– Чёрт, дело не в ревности, Дуглас! Дело в том, что он приходит к тебе и вынуждает пить и губить своё здоровье и самого себя! И ты даёшь ему право делать это с собой! Вот что важно! Не ревность! А ты! Для меня важен ты и твоё здоровье! – возмущаясь, повышаю голос.

Дуглас шипит и поднимается с кровати. Он не хочет говорить. Не хочет отвечать. Не хочет слышать правду. Но это меня ранит больше всего. Это, а не то, что он бывший. Мне больно за Дугласа.

– К чёрту тебя, – фыркая, разворачивается и уходит. Хлопает дверью. Разочарованно прикрываю глаза и падаю на подушку. Поговорили. Дуглас не идёт на контакт, если дело касается пресловутого Мартина. Он не желает открываться мне. Обидно и чертовски больно. Я уже не знаю, как достучаться до Дугласа. Он говорит правильные вещи, нужные, а потом пугается и убегает, как будто сделал что-то страшное. Но ничего хуже, чем моё прошлое, быть не может. И я мог бы принять и понять это. Я мог бы всё, но Дуглас мне этого не даёт.

Поднимаюсь с кровати, и меня немного качает. Но я упрямо беру тазик и иду в ванную. От меня воняет, и в туалет хочу.

Забираюсь под тёплый душ и стою под потоком тёплой воды, закрыв глаза. Понятия не имею, что будет дальше. Я даже думать об этом не хочу. Вытираюсь полотенцем и обматываю им вокруг бёдер. Чищу зубы, и сна нет ни в одном глазу. Не хватало перепутать ночь с днём.

– Почему я такой? – шепчу, смотря на своё отражение в зеркале. Вижу уставшего, осунувшегося и такого разочарованного парня, каким был раньше после очередного запоя Орландо.

Тяжело вздыхаю и выхожу в спальню. Моя кожа сразу же покрывается мурашками от прохлады. Лгун. От Дугласа, стоящего у окна.

– Впервые я увидел Мартина в восемь лет. Меня ему тогда представили, – произносит он.

Вот и допросился.

– Мартин был младше моего отца на четыре года. Он был детским хирургом и совмещал эту работу с педиатрией. У него в то время уже была приличная практика и наработанный опыт. Он стал моим врачом, и с этого момента я начал замечать за собой странности.

Дуглас поворачивается ко мне, и я вижу на его лице маску из холода и отчуждённости.

– Мартин был невероятно красив. Тёмные густые волосы. Кудряшки, падающие на глаза, которые он, смеясь, сдувал, когда брал у меня анализы или же просто осматривал на приёме. Он всегда был добр ко мне. Просил маму подождать за дверью и болтал со мной, интересуясь учёбой, моими успехами в теннисе и конном спорте. Я был обычным парнем с богатыми родителями. Учился в хорошей, элитной школе среди таких же, как и я, детей. У меня не было проблем со сверстниками, если не считать того, что я дружил исключительно со старшими и популярными ребятами, и меня тянуло к ним, как и к Мартину. Ему было тридцать два года. С ним мне было легко и комфортно, не хотелось уходить. Мне нравилось смотреть на него. На его губы. На его руки, скрытые под белым халатом. На его задницу. Чем больше я находил причин, чтобы прийти к нему, тем чаще стал возбуждаться. Я познакомился с мастурбацией в раннем возрасте, и в моих мечтах был он. Только Мартин, иногда и другие ребята, но он занимал главную нишу. – Мрачная пауза. Сглатываю от неприятного ощущения, которое уже наполняет мою грудь.

– Мне исполнилось двенадцать, когда я осознал, что со мной что-то не так. Мне не нравились девочки, хотя внимания с их стороны было обосраться и не жить. Они облепляли меня, как мухи, приглашали в гости и заигрывали со мной уже в таком возрасте. Мой страх прогрессировал с годами. Мой член стоял только на Мартина, часто приходящего к нам в гости со своей женщиной. Я ненавидел её и порой издевался над ней: то подсыпал слабительное, то нечаянно разливал суп на неё, то ещё что-то. Конечно, я получал за это выговор и дополнительное посещение занятий по этикету, которые я ненавидел. На одном из занятий по теннису я разозлился, потому что проигрывал старшему парню. Я сильно бил ракеткой и в итоге получил растяжение плеча. Отец отвёз меня в клинику, а сам уехал на заседание суда, оставив меня с Мартином. Тот жалел меня и чётко объяснял, что в ближайшее время мне нельзя заниматься теннисом. Когда он снял с меня футболку, чтобы помассировать мышцы, я возбудился. Я сошёл с ума. Кончил прямо в штаны, и это заметил Мартин. Он сделал вид, что ничего не произошло, и с улыбкой отправил меня в туалет, чтобы я привёл себя в порядок. Мне было стыдно. И впоследствии я начал огрызаться, если кто-то пытался ко мне клеиться. Я психовал, вспоминая этот случай, и сильнее наяривал свой член в любом удобном месте. Это было безумием. – Дуглас неприятно смеётся и качает головой.

– Он тебя совратил? – тихо спрашиваю.

– Ни хрена. Это был я. Я совратил его. Мне исполнилось шестнадцать, и я уже знал, что со мной не так. Я был геем. На каникулах я отказался ехать с родителями на острова, чтобы провести там лето со всей семьёй и друзьями. Мартин нехотя согласился за мной присмотреть, хотя у меня были няни и прислуга. Я добивался этого. Когда остался один, то позвонил ему и сказал, что мне очень плохо, меня тошнит и рвёт, я не могу встать, не могу ходить, мне нужна помощь. Была ночь. Я помню её. Меня трясло от возбуждения. Меня колотило от желания узнать, что будет дальше. Мартин приехал напуганный, изнурённый после ночных дежурств и увидел, что я в порядке. Он отчитывал меня. Ругал и матерился так, что у меня срывало крышу от этой грубости и злости. Мне понравилось. Мартин сказал, что знает, зачем я это сделал. Пытался мирно поговорить со мной, объяснить, что прекрасно меня понимает, потому что сразу понял, что я гей, что он сам такой же и готов мне помочь. Но я должен всё скрывать, ведь в то время и в той семье подобное было неприемлемо. Я согласился с условием, что он меня научит всему. Мартин отказался. Я сходил с ума всё лето. Попадал в аварии, напивался, устраивал драки и оказывался в полицейском участке. Мартин меня отовсюду вытаскивал, пытался образумить, а я копировал его поведение. Его слова. Его ругань, которая меня возбуждала. Я издевался над ним ещё два года. Я соблазнял его. Он был моей целью. Никто меня больше не интересовал…

– Как маньяк, – шёпотом вставляю.

– Да, как псих, желающий только одного. Добиться своего. И я добился. В восемнадцать. Я совратил его. Опустился на колени и сосал ему, пока он не сдался. Мартин был моим. С этого момента у меня началась другая жизнь. Большую часть времени после школы и в выходные я проводил с ним. Он трахал меня. Растягивал меня. Он был другим. Отличным от того милого и заботливого мужчины, каким его видели другие. Мартин был жестоким и грубым. Мне нравилось. Но всему приходит конец. Надоело. Я старался сказать ему, что хочу быть сверху. Хочу иначе. Хочу тоже доминировать, но он меня не слышал. Он был взрослее меня и опытнее. Я начал искать забавы в других местах. И Мартин знал об этом. Он объяснял мне, как сделать так, чтобы меня слушали, чтобы меня боялись. Первый парень был студентом по обмену на первом курсе. Я преследовал его. Играл с ним. Он был геем, но боялся этого и меня тоже. Я его поймал. Красивый, молодой португалец. Горячий. Не знаю, откуда у меня такое пристрастие к подобной внешности, но я искал выдуманные жёлтые глаза. К двадцати одному году у меня был приличный послужной список и уже выработанные ходы по завоеванию. Я перенял все привычки Мартина и при этом избегал спать с ним. Мне уже не нравилось быть использованным. Но Мартин ревновал. Каким бы он ни был взрослым, но отчитывал меня и злился, что я больше не его. И вот наступила та ночь… Родителей дома не было, Мартин приехал к нам, и мы подрались, а потом трахались, как безумные. Тогда я его имел. Я насиловал Мартина и сжимал его горло. Выплёскивал всю свою злобу за годы унижений. Нас застукали. Мать чем-то отравилась, и ей стало плохо, поэтому родители неожиданно вернулись домой и увидели порнографию. Мартин старался что-то сказать, как-то объяснить, но его просто выволокли из дома, а я остался. Меня били и оскорбляли. Лупили так, что я не мог подняться. Голый. Весь в крови. С ушибами. И вот тогда узнал, что я приёмный, а не родной им. На меня вылилось такое дерьмо, о котором я даже не подозревал. Они купили меня у какой-то девчонки с улицы. Просто забрали меня из роддома, сказав ей, что я мёртв. Девчонка покончила с собой от боли. Они украли меня. Они дали мне всё, а я оказался пидором, порочащим их имя.

Прикладываю кулак к губам, чтобы выдержать всё это.

– Меня вышвырнули на улицу голым. От меня отказались, как от ненужной тряпки с вышедшим сроком годности. Я был напуган и сломан, шёл пешком до дома Мартина. Меня чуть не изнасиловали и не прирезали. Но я был так зол. Я ненавидел себя и эту семью. Ненавидел всю эту жизнь. Пришёл к Мартину, и он, конечно же, забрал меня к себе. Отмыл меня, вылечил, и я встал на ноги. С той поры началась моя война. Я шантажировал отца и мать. Издевался над ними, чтобы остаться Бейкером и получить прекрасное образование. Я ожесточился, стал циничен, и меня больше не волновало ничего, кроме победы. Я потерял совесть уже давно и вряд ли найду её когда-нибудь. Год за годом Мартин всегда меня поддерживал, помогая морально и финансово порой, пока я не заработал свои миллионы. Отца это злило. Он при каждой встрече обливал меня словесным дерьмом, напоминая, что я больной, и моё место в аду, что должен сдохнуть и не имею права дышать. Я же, в свою очередь, доканывал его и сделал всё, чтобы он перестал выигрывать дела. Я ставил ему палки в колёса. Брал его же дела и выступал в защите. Мы воевали каждый день, пока он не сдох. И каждый год в день его смерти я поднимаю бокал, затем выпиваю всю бутылку, радуясь своей победе. Я праздную это так, как в последний раз, и делаю всё, чтобы он переворачивался в гробу и даже там ему было противно от меня. Я счастлив быть мудаком. Я тащусь оттого, что последнее дело с ним было выиграно мной. Моё слово стало важнее. Я стал значимее. Я выжил, а он нет. Я, безродный щенок, превратился в богатого ублюдка, имеющего власть и силу. Я, грёбаный гей, которого он пинал ногами и бил лицом о стену, а затем вышвырнул на холод, мысленно ебу его в зад по сей день. Вот и всё, Тьяго. Единственный человек, оставшийся со мной, это Мартин. И что бы между нами ни происходило, он единственный верил в меня и учил меня. Мартин был со мной, пока я шёл, поднимался и мстил. Он был рядом. Он моя семья. Другой у меня не было и не будет. Никаких чувств к нему я больше не испытываю, кроме жалкой терпеливой благодарности за ту ночь. Мне насрать, с кем он и где он. Но если ему нужна будет помощь, а она зачастую ему требуется, то я помогаю. Я по сей день отрабатываю свой долг, только уже не ртом и задницей, а своей властью. Но скоро я отплачу его и пошлю всё на хрен. Осталось немного до его пенсии. Теперь тебе понятно, Тьяго, что никаких грёбаных чувств у меня к нему нет и быть не может. Я лишь плачу.

Дуглас медленно приближается ко мне. Тени ночи и слабого освещения пугающе играют на его, словно вырезанном из камня, лице. Я стою, не двигаясь, ловя взглядом блик то в его кристально-жестоких глазах, то на острых скулах.

Вздрагиваю, когда его пальцы скользят по моей щеке, и он обхватывает ими мой подбородок.

– Он лишний, Тьяго. Уже очень давно Мартин стал лишним в моей жизни. Обузой, которую я терплю и продолжаю изводить. Я могу прийти к нему пьяным, неудовлетворённым, злым и высказать всё, что у меня в душе и на языке. Могу облить его словесным дерьмом и врезать ему. Могу показать, кто сейчас доминирует. Могу причинить ему боль и насрать на неё. Могу пользоваться им, сколько хочу и не оплачивать его услуги. Могу его растоптать и плюнуть в лицо. Могу сделать с ним что угодно, потому что меня он не волнует. Но я не могу прийти к тебе и ударить тебя за то, что моя злость и ненависть к себе растёт. Не могу дотронуться до тебя и начать изводить своими играми, потому что не в силах смотреть на твои страдания рядом со мной. Не могу воспринимать тебя, как Кензо и других, когда ты не отказываешься от своих чувств, даже испытывая недомогание. Не могу подавить тебя, потому что ты сильнее подавляешь меня. Не могу применить к тебе силу, опасаясь того, что ты исчезнешь. Не могу больше ненавидеть то, что ты со мной делаешь, поэтому рассказал тебе всё. Ни один из тех, с кем я играл, не вынуждал меня рассказывать всё честно, смотря в глаза, полные сожаления и боли. Ты делаешь меня слабее, а я не люблю быть слабым. Не хочу быть слабым. Я не потеряю свою власть, Тьяго. С этим тебе придётся смириться. – Он наклоняется, оставляя лёгкий поцелуй на моих губах, и отходит.

– Доброй ночи, тигрёнок. Завтра утром выспись, я уйду очень рано. Перенёс слушанье с сегодняшнего дня на завтра в восемь утра, и мне надо подготовиться, – добавляет Дуглас, открывая дверь.

– Прости, что из-за меня тебе пришлось…

Он оборачивается и усмехается. У меня пересыхает в горле от этого вспыхнувшего похотью взгляда.

– Если бы я сам не хотел, то не остался бы здесь с тобой, Тьяго. Я хотел и хочу. Подумай над этим. До завтра, – подмигивает играючи, словно несколько минут назад не выложил мне свою ужасающую подноготную. Соблазняет вновь, как будто не рискнул ради меня открыться и довериться, когда это для него смерти подобно. Мягко закрывает за собой дверь, и такое чувство словно его подменили, или же он просто стал свободнее в своих мыслях. Но, определённо, стиль наших отношений изменился.