Глава 36

– Я не понимаю, – говорю, шумно вздыхая.

– Что именно? – Дуглас откладывает распечатки дела, над которым сейчас работает, и поднимает взгляд на меня.

– Зачем для поступления на юридический целый блок вопросов об истории Мексики? – озадаченно отвечаю, проводя ладонью по его щеке, и опускаюсь ниже к груди. Там и оставляю руку.

Дуглас расположился головой на моих бёдрах, а я сижу на диване. Такой семейный, спокойный вечер. Да, это ни одному из нас не свойственно… точнее, ненормально. Мы слишком быстро перешли от ссор к идиллии, но я не против. Мне нравится то, что Дуглас просит ласки, и я даю ему её. Хотя нет, он ставит перед фактом. Но это мне тоже нравится.

– Америка считает Мексику не только своим соседом, но и чем-то вроде собственности. Ты что, в школе прогуливал историю? Вы же должны были изучать её.

– Да, мы изучали, но… какого чёрта это нужно сейчас? – Пожимаю плечами и цокаю языком.

– Нашёл над чем париться. Ты мне лучше скажи, на кой хрен этот мудак переписал свою недвижимость и перевёл все свои офшоры на жену перед тем, как его сдали и поймали? Да ещё и за две недели до этого передал ей контрольный пакет акций собственной фирмы, подставив этим самым и её, и позволив наложить арест на всё имущество. Мало того, он сделал попытку сбежать из страны с поддельными документами, подтвердив тем самым свою вину.

Поджимаю губы на вопрос Дугласа.

– Пути Господни неисповедимы, – выпаливаю я.

– Блять, ты мне ещё библию начни цитировать, – Дуглас кривится и немного двигается на моих коленях, укладываясь поудобнее.

– Не поминай имя Господа всуе, сын мой, – прыская от смеха, продолжаю.

– Тьяго, ты идиот.

Дуглас толкает меня в живот, а я смеюсь.

– Я даже молитвы знаю и ходил каждую неделю в церковь, так что теперь мне даже чеснок от тебя не нужен.

– Возвращайся к своей Мексике, а я – к своим мудакам.

Смеясь, подавляю зевок и пытаюсь сосредоточиться на экзаменационных вопросах и ответах на них.

– Скажи, а каково это – защищать виновных? То есть, ты же понимаешь, что они воры, преступники и убийцы. А ты их выпускаешь на волю. Не всех, но… всё же, сам факт, – интересуюсь я.

– А меня это не парит, Тьяго. Я выполняю свою работу и делаю это блестяще. Меня не волнует, кто он, кто имеет его, что он сделал, и насколько это бесчеловечно. Это работа и победа. Вот и всё.

– И у тебя не остаётся неприятного осадка на душе? Я был на твоём выступлении, проводимом для студентов, и мне было паршиво. Я чувствовал себя виноватым за то, что этого человека не сильно наказали, а ведь он ужасен.

– Тьяго, – Дуглас тяжело вздыхает и поднимается, разминая мышцы.

– Здесь нельзя иметь совесть. У меня её нет. Я не отличаюсь милосердием. Мне плевать, понимаешь? Мне насрать на то, кто они. Я…

– Не понимаю. Конечно, ты отлично работаешь. Ты можешь убедить людей в любой ереси, но… как так? То есть если ты убьёшь кого-то или я, к примеру, или Мартин, или Стеф, или ещё кто-то, кого ты знаешь достаточно давно, то тебе не будет гадко от осознания того, что этот человек забрал чужую жизнь, не имея на это права? – горько шепчу.

– Хм, ты никого не убьёшь, начнём с этого. Ты слишком добр. Ты даже Орландо давал сотню шансов и до последнего искал ему оправдания, Тьяго. Что касается меня… Я хоть и псих, неадекватный мудак и вспыльчивая задница, но у меня есть границы. Для спасения своей жизни в критических условиях я могу убить, но только при этом условии и никак иначе. Мартин спасает жизни, но порой он позволяет забирать их. У него на операционном столе погибло достаточно детей, и не в его силах было спасти их. Он судился с их родителями, убитыми горем, и был преступником в их глазах. Так он убийца?

– Я бы хотел сказать, да, но не могу, так как у меня с ним личные проблемы. Здесь не всегда зависит от человека. Мартин врач, а я говорю вот об этих преступниках, которые убивают осознанно ради денег и власти.

– Тьяго, это мир такой. Он делает людей жестокими. Их загоняют в рамки, в клетки, в которых нужно выживать. Я не воспринимаю их, как близких. Это просто люди. Это просто клиенты. Это просто их проблемы. Я делаю всё, чтобы именно они жили с чувством вины, а не я. Нельзя тебе на юридический, Тьяго. Нельзя. Ты не сможешь. Ты не потянешь. Ты чуткий, добрый, отзывчивый и мягкий к людям. Ты борец за справедливость, но вот только в жизни её очень мало. А думать о совести убийц я тебе запрещаю. Хватит с тебя смертей, насилия и жестокости в прошлом. Оставь это и лучше займись чёртовой историей, а там вместе решим, куда тебе направить твою божественную, мать её, энергию.

Пихаю его в бок, и Дуглас слабо улыбается.

– Поумерь свою бранную сущность, она меня уже задолбала, – говорю я.

– Тебе она нравится, Тьяго. Тебя она, охренеть как, возбуждает.

– Меня возбуждаешь ты, но никак ни слова, которые слетают с твоих губ.

– Поспорим? – Дуглас протягивает мне ладонь.

Прищуриваюсь и киваю ему.

– Посмотрим. На что? – Откладываю ноутбук и пожимаю его ладонь.

– Когда выиграю я, то ты больше не пикнешь о моей манере речи. Свобода слова.

– Если ты выиграешь, – поправляю его. – Твоя самоуверенность меня тоже бесит. А если выиграю я, то ты будешь следить за своим языком.

– По рукам.

Откидываюсь на спинку дивана и смотрю на Дугласа. Он спокойно ложится обратно мне на ноги и принимается работать.

– Хм, а наш спор?

Переводит на меня свой чёртов хитрый взгляд.

– Нет установленного времени, тигрёнок. Я это сделаю в любое время. Будь готов. Я настигну тебя, когда ты будешь меньше всего ожидать этого. И ты кончишь. Ты кончишь грёбаным фонтаном спермы.

– Дуглас, – смеясь, ударяю его по груди. – Это нечестно.

– Привыкай. Мир, вообще, хреновая штука, и честности в нём нет.

– Мир такой, каким мы его делаем. Честность для каждого человека важна. Хотя бы к самому себе, Дуглас. Без честности всё летит под откос, ведь тогда ты теряешь смысл всего, что делаешь. Ты не понимаешь причин, заведомо привыкнув врать себе в том, как тебе всё это нравится. Создаётся иллюзия комфорта. Но что будет, когда всё это разрушится? Когда окажешься в тупике? Ты будешь разрушен полностью. Ничего не сможешь изменить, и не сможешь вернуть людей, которые для тебя были на самом деле важными. И всё это из-за лжи. Так какой смысл убеждать всех в том, что честность – излишняя роскошь в мире, если она основа личности?

Дуглас с минуту смотрит на меня глубоким, пронзительным взглядом, задумавшись над моими словами. А внутри меня рождается надежда, что мой посыл дошёл до него. Но за секунду всё сменяется откровенным выражением скуки на его лице.

– Задница, – фыркаю.

Он смеётся и пихает меня лбом в живот.

– Ты слишком добр для этого мира, Тьяго. Он тебя выплюнет, если не прекратишь нести подобную хрень. Всё намного проще. Нужно насрать на всех людей, на то, что они делают. Насрать на каждого. Важно видеть себя и то, что ты хочешь. А любой человек хочет деньги и хорошую работу. Не отрицай, ты тоже в их числе. Без денег в этом мире не выжить. Чем хуже ты обращаешься с окружающими, тем больше они уважают тебя и боятся. Мне насрать на всех, у меня есть свои цели, и я делаю то, что хочу, потому что денег у меня сдохнуть и снова прожить богатую жизнь. Только так можно влиять на чьё-то мнение. Именно статусом и деньгами. Тебя никто не услышит, а меня каждый. Поэтому занимайся и выбрось из головы хипперскую белиберду. – Дуглас возвращает своё внимание к документам.

Приняв поражение, поднимаю ноутбук и ставлю его на подлокотник дивана.

На самом деле мне очень жаль, что Дуглас считает себя выше таких, как я. Не всегда всё измеряется деньгами, и я буду стараться ему это доказать. Он не смог купить любовь ни у одного из мужчин. Не получил то, чего на самом деле хотел. Хотя… он получил. Он имел мужчин за деньги, пока они ему не надоедали. Он может купить всё и всех, кроме меня. Я никогда не продамся ему, даже если придётся уйти. Может быть, тогда он поймёт, что искренние чувства невозможно купить, их можно только заслужить.

У меня глаза болят от компьютера. Потираю их и перевожу взгляд на Дугласа. Он даже не пошевелился всё это время, полностью погрузившись в изучение документации. А я устал. Мне надо сменить обстановку или хотя бы немного пройтись. Всё затекло.

– Уже одиннадцать, – говорю я.

– И? Папочка разрешает тебе лечь сегодня позже, – хмыкает Дуглас.

– Мой папочка мёртв, так что я сам решу, когда мне ложиться и что делать, тем более у меня уже началось личное время.

Дуглас откладывает документы и садится на диване.

– И что это, мать твою, должно означать? – рычит он.

– Я пойду гулять. Хочу на свежий воздух. – Пожимая плечами, поднимаюсь с дивана и разминаю мышцы.

– Я ослышался? Пойдёшь гулять? Ночью? Один?

– Нет, не один. У меня встреча…

– Что?

Смеюсь от его крика.

– Тьяго, рискни вытащить свою задницу из этой квартиры, и я, блять, утоплю этого мудака. Понял?

– Жалко не будет? При чём здесь невинное…

– Я, блять, тебе сказал! Я тебя предупредил! Ты со мной! Ты мой! Я уволю твоего Бенжа, и он никогда не найдёт себе место, если увижу его рядом с тобой. Мне достаточно того, что он позволил себе лапать тебя. – Дуглас подскакивает с места и угрожающе буравит меня взглядом.

– А ты очень ревнив, да? К слову, Орландо тоже был таким. Именно из-за ревности, находясь в запоях, он лупил меня, приписывая мне несуществующие отношения даже со столбом. Я этого не приемлю. Если ты хочешь быть со мной, то постарайся доверять мне, – мрачно отвечаю ему.

– Не сравнивай меня с этим ублюдком! Я тебя пальцем не тронул…

– Прости, но я всегда сравниваю отношение людей ко мне, и сейчас ты ведёшь себя, как он, даже не удосужившись выслушать меня. Когда ревность затмевает разум, то люди делают ошибки. Болезненные ошибки. Меня изнасиловали из-за этой ошибки и сломали мне психику. Хочешь быть вторым? – Приподнимаю бровь, спокойно смотря на него.

Дуглас открывает рот, чтобы возразить или снова облить грязной руганью всё вокруг, но сразу же закрывает его.

– Я не такой, как он, Тьяго, – опуская взгляд, говорит Дуглас.

Тяжело вздыхаю и качаю головой.

– Ты не веришь мне, припоминая то, что показал тебе этот ублюдок Кензо. И разглагольствуешь о вере, о доброте, о шансах. Так какого хрена я не получил ни одного?

– Ты получил их сотни, Дуглас. И дело не в Кензо. Я хочу тебе верить и всего лишь сказал о том, чтобы ты не пытался давить на меня своими словами и приказами. Я не твой раб. Да, я на тебя работаю, но это временно, пока не закончится контракт. А дальше мы оба будем свободны от этих отношений. Я бы выбрал тебя после всего, но выберешь ли ты меня, не знаю. Ты дерёшься, оставляешь синяки на людях. Ты агрессивен. Вспомни, у меня есть причины тебя опасаться. Я болен, Дуглас. Я не могу поправиться, потому что среда обитания вокруг меня слишком тяжёлая. Её создаёшь ты. Когда-то ты сказал, что вылечишь меня, но для начала ты должен вылечить себя. Понимаешь?

– Иди в задницу, Тьяго. В любую. Но потом не приходи ко мне обратно, ясно? Не врывайся в мою жизнь, убеждая, что даёшь мне шанс, – выставляя руку вперёд, зло указывает на меня.

Как мы из милой, весёлой беседы перешли к очередным угрозам и ссоре? Не знаю, ведь мои слова были обычными.

– Всё ясно, Дуглас. Об этом я и говорю. Когда кто-то касается тебя настоящего или говорит тебе правду, ты сразу же выставляешь его вон. Это не отношения. Это дерьмо, к которому ты привык. Если ты уйдёшь, и мы расстанемся, то я никогда не откажу тебе ни в разговоре, ни в поддержке, ни в простом молчании. В этом наше отличие. Я люблю тебя, а ты боишься быть честным с собой и признаться, что не знаешь, какими бывают настоящие отношения и какими они могут быть у нас. Хорошего вечера, Дуглас. Прости, что я никогда не смогу быть твоим рабом, – произношу и, разворачиваясь и забирая с собой ноутбук, скрываюсь в спальне.

Вот так вечер. Всё опять пошло наперекосяк. А я лишь хотел в игровой форме пригласить его выгулять со мной Ари. Дуглас выдумал для нас обоих причины, по которым мы должны поругаться, затронул темы, на которые мы оба не готовы говорить, и согласен всё бросить, потому что не хочет прилагать усилий. Он так привык, не считаться ни с кем, кроме самого себя.

Тяжело вздохнув, беру рюкзак и выхожу из спальни. Дуглас закрылся у себя. Подхожу к его двери и хочу постучать, чтобы сгладить конфликт и признаться, что ни с каким другим мужчиной не встречаюсь. Да и если быть честным, то своим разговором я сам нечаянно спровоцировал Дугласа и посеял в нём сомнения. В этой ссоре есть и моя вина.

Моя рука опускается. Я так и не решаюсь поговорить с ним. Ухожу на прогулку с Ари один. Сэм, как обычно, нет дома. Кажется, что со вчерашнего дня, потому что её квартира вновь превратилась в адское месиво из дерьма, мочи и грязи. Но я устал мыть всё это, не получая никакой благодарности. Ни одного сообщения от неё. Она тоже принимает это как должное.

Вывожу Ари за дверь и отворачиваюсь от бардака. Надо учиться говорить «нет» людям. Отчасти Дуглас прав. Они редко замечают что-то хорошее, молча и незаметно сделанное для них, но зато обязательно укажут на твой отказ, который останется в их памяти навсегда, превратив тебя для них в задницу. Мы сами приучаем людей только брать. Позволяем им пользоваться собой. Поэтому стоит учиться говорить «нет».

Я снова бросаю безразличный взгляд на грязь в квартире Сэм, вернув Ари к ней. И из всего этого мне жалко собаку. Она не виновата, что ей досталась такая ужасная хозяйка. Живое существо заслуживает заботы. Любое живое существо.

Вернувшись обратно в квартиру, прислушиваюсь к тишине и снова глубоко вздыхаю. Дуглас, видимо, ещё дуется на меня. Брожу по квартире, переставляя вещи, и стараюсь передвигаться тихо, чтобы он не орал. Открываю холодильник, оглядываю его и закрываю, так и не найдя того, что я хочу.

Иду к себе и падаю на кровать лицом вниз. И что делать дальше? Ну вот как теперь сломать стену между мной и Дугласом?

Внезапно раздаётся стук в дверь, хотя я её и не закрывал. Приподнимаюсь и поворачиваю голову.

В темноте стоит он.

– Можно?

– Да… да, конечно.

Нервно улыбаясь, сажусь на кровати и тянусь к лампе. Щёлкаю выключателем и моргаю несколько раз. Рядом со мной матрас на кровати прогибается. Моментально до меня доносится аромат чего-то шоколадного и орехового.

– Хочешь со мной? – Дуглас протягивает мне огромное ведро мороженого и ложку.

Озадаченно смотрю на него.

– Так ты не шутил? Ты любишь мороженое? – шепчу я.

Он пожимает плечами и облизывает свою ложку.

Беру из его руки свою ложку и кладу в рот мороженое. Мы некоторое время молча сидим и едим чёртово мороженое, пока я прихожу в себя. Дуглас пришёл сам ко мне. С подношением. Это неожиданно.

– Я следил за тобой, – нарушает он тишину.

Наши взгляды встречаются, облизываю сладкие губы.

– Нет, не потому, что я тебе не доверяю. Я… – Он тяжело вздыхает и скатывается на пол, я за ним.

– Да, я ревнивый мудак и самая гадкая задница во всём мире, но, кажется, волнуюсь за тебя, Тьяго. Вокруг много мужчин, это же Нью-Йорк. Здесь полно симпатичных геев, а ты приманка для них. Они всегда смотрят на тебя. Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое на улице. И я не понимаю, на кой хрен тебе сдалась эта глупая собака?

В груди теплеет.

– Мне она нравится, Дуглас. Наверное, в моих мечтах когда-нибудь завести такую. Пусть Ари и глупый, но искренний. Он, правда, не воспринимает меня как авторитет, но всё равно хороший и не заслужил такую хозяйку, как Сэм. Я просто пытаюсь помочь ему. Мне приятно, что ты сказал правду, Дуглас. Очень приятно, так я больше понимаю тебя.

– Для меня это неприятно, Тьяго. Я редко ем мороженое… последний раз ел его очень давно. Даже не помню, когда, но я запомнил своё одиночество и этот вкус. С этим у меня ассоциируется мороженое.

– Но ты не одинок, Дуглас. Я с тобой, – мягко говорю и кладу ладонь ему на руку.

Он поднимает на меня взгляд.

– Не из-за денег.

– Нет.

– Это для меня всё усложняет. Ты хочешь от меня многого, а я не могу этого дать, Тьяго. Я не обещаю тебе…

– И не надо, Дуглас. Ничего не обещай, кроме честности. Постарайся вот так говорить со мной чаще. Я тебе не враг и хочу заботиться о тебе. Ты однажды попросил тебя научить, как воспринимать любовь. Я не знаю, на самом деле, потому что никогда не любил мужчину. Да, я часто увлекался, но не любил. Мы будем учиться вместе, ладно? И начнём мы с мороженого. Теперь оно не ассоциируется с твоим одиночеством. Теперь оно символ перемирия в наших отношениях. Предлагаю в любой сложной ситуации встречаться за порцией мороженого.

Дуглас улыбается мне и кивает.

– Я смогу это выполнить.

Набираю ложку побольше и подношу к его губам. Наблюдая сейчас за ним, мне больно. Этот мужчина, действительно, одинокий и зажатый внутри. Вся его грубость – страх принять ласку. Он, как бездомная собака. Боится всего. Даже добро воспринимает за угрозу своей жизни. И приручать его нужно медленно, начав с ложки мороженого.