25.Глава

Скитаюсь по городу полдня. Сил на слёзы нет, я просто морально истощена ссорой с отцом и той сценой, которая развернулась около университета. Растоптана. Второй раз этот год. Напридумывала себе сказок и сама в них поверила, идиотка.

Кутаюсь в пальто и просто иду вперед, не обращая внимания на непогоду. Кажется, небо решило поплакать вместо меня. Внутри лишь тоска и какая-то звенящая пустота. Вымерли все новые ростки и побеги надежды, дружбы и любви, которые я успела взрастить заново.

Нельзя никому верить. Нельзя никому отдавать своё сердце. Нельзя никого в него впускать.

Как жить-то дальше?

Хочется остановиться посреди улицы, запрокинуть вверх голову, и закричать. Как я делала совсем недавно в нашей пустой квартире.

Верила, что приедет и вступится за меня перед отцом. Потому что ночь перед этим была особенной. Невероятной. Очень значимой для меня. И мне казалось, для Миши тоже. Иногда всё понятно без слов. Он не говорил мне о любви, но так смотрел в моменте, что я остро чувствовала все его эмоции.

Ошиблась? Для него всё это было фикцией? Лишь игрой, чтобы оставить себе машину?

Я знала, какой Чернов, с самого начала. Он сам не скрывал, что любит спорить, не верит в высокие чувства и сделает всё, что нужно, чтобы его любимая тачка осталась у него. Но так хотелось всего лишь на секунду представить, что он сможет быть нормальным. Не менять девушек каждую неделю, а быть с какой-то одной. Со мной. И что я не являюсь предметом его спора. Я даже не думала об этом ни разу. До сегодняшнего утра.

Слёзы всё-таки вытекают из глаз и большими каплями скатываются вниз к подбородку, смешиваясь с подтаявшим колючим снегом, который летит в лицо.

Где он был всю эту ночь? Отмечал? Развлекался?

“Котёнок…”

“Не уйду…”

“Хочу тебя…”

Хочу закрыть уши, чтобы заглушить нежный и ласковый голос у себя в голове. Как можно было так быстро влюбиться? Довериться? Он вскружил мне голову, а я и не заметила.

Свидание. Москва. Дали. Бесконечные поцелуи.

Было так тепло, что в душе расцветала весна. А сейчас там зима и антарктический холод.

Моим ожившим бабочкам, лучше одеться потеплее в шапки и полушубки или свалить нафиг от меня навсегда. Чтобы больше не вносили смуту в мои решения.

– Он не мог этого сделать – пищать мои воображаемые насекомые.

– Еще как мог!

Почему я решила, что Миша показал видео с моим участием? Потому что я помню, как вечером, перед тем как подняться ко мне в спальню, он сходил за своим телефоном. Не бросил его где-то, а аккуратно поставил на мой стол.

Я была так увлечена процессом, что не обратила на эту деталь никакого внимания. Не ждала подставы! Не думала! Все казалось таким настоящим.

Мирон ни за что не оставил бы Чернову машину, если бы там был какой-то неравноценный обмен. Кто поймет этих избалованных мажоров, которым всё позволено? Что у них в головах? На какие жертвы они пойдут, чтобы выйти победителями? Сколько жизни они могут разрушить и перешагнуть через них?

Глеб. Чернов. Мирон. Марк. Все они одинаковые.

Я прокручиваю все эти вопросы в своей голове раз за разом и не нахожу ответа.

Натыкаюсь на небольшой торговый центр и решаю зайти погреться. Ноги и руки очень замёрзли. Пальцы онемели и покраснели. Шмыгаю носом и иду в кафе быстрого питания.

У меня остаётся немного денег, тех, что с утра дал отец. На них не снимешь номер в отеле и даже не уедешь назад, под крыло к маме, потому что уже потратила часть на горячий кофе и картошку фри.

Что за карма у меня такая: притягивать плохих парней? А может быть, я сама подсознательно ищу себе такого? Чтобы напоминал моего отца. Эгоиста до мозга костей.

Сидеть на одном месте не могу и двигаюсь дальше. Брожу по ТЦ и останавливаюсь напротив небольшой картинной выставки, посвящённой приближающимся праздникам, расположенной прямо между бутиками.

Безэмоционально смотрю на мазки краски. Все работы разные. Какие-то выполнены лучше, какие-то хуже. Видимо рисовали ученики какой-то художественной школы. Я думаю так до тех пор, пока взгляд не натыкается на самую большую и яркую картину, её определенно рисовал профессионал.

Читаю имя художника и замираю: Альберто Кавьер.

А ниже адрес. Адрес его художественной студии!

И расположена она не так уж и далеко. В этом городе вообще всё расположено близко.

Без навигатора я, конечно, не найду это место, но таксисты, которые обычно стоят около каждого большого магазина в ожидании клиентов, должны мне помочь.

Спустя двадцать минут, потратив последние деньги на такси, добираюсь до небольшого офисного здания.

Не знаю, почему меня тянет именно сюда, к человеку, которого я почти не знаю. Но почему-то мне кажется, Ал не будет задавать лишних неуместных вопросов. А ещё я хочу порисовать. Выплеснуть эмоции так, как я умею. И спрятаться. Я хочу спрятаться.

Мне больше некуда идти. Вообще некуда.

Заношу кулак и несколько раз стучу в одинокую деревянную дверь, расположенную под самой крышей. Охранник внизу сказал, студия находится в мансарде. И возможно, там ещё никого нет. Занятия проходят не каждый день.

– Ну же… открой, – говорю, ёжась в собственной одежде. Она отсырела и мне жутко холодно. – Будь там…

Нетерпеливо стучу ещё. На этот раз чуть громче. С той стороны двери раздаётся какая-то возня и невнятное бормотание, а спустя несколько секунд дверь открывается.

На пороге стоит заспанный и всклокоченный Альберто. Он непонимающе таращится на меня. Словно не может вспомнить, кто я такая. Но потом его сонный взгляд проясняется, черты лица смягчаются.

– Катя? А ты чего тут делаешь?

Кашлянув, прочищаю горло, стараясь звучать не слишком плаксиво и пискляво.

– Привет. Можно зайти? Ты как-то предлагал порисовать вместе. Можно сегодня? Пожалуйста.

Я устала, мне холодно, а внутри все болит и ноет от тоски. Все что мне нужно это горячий чай, тепло и кисти в руках.

Мастерская, как и положено, очень светлая. Огромные мансардные окна дают много естественного света. Раздевшись, я прогуливаюсь мимо пустующих в ожидании своих художников мольбертов и с трепетом бросаю взгляд на большой антикварный сервант, заставленный красками и кистями.

– У тебя здесь так уютно, – произношу, ни капли не лукавя.

– Здесь живёт моя душа, – в тон мне отвечает Ал и протягивает мне термокружку, немного смущается, когда наши пальцы касаются друг друга. – Посуда у меня только походная.

Несмотря на отвратительную серость и непогоду за окном, внутри оказывается как-то по-особенному тепло. Царит атмосфера спокойствия и умиротворения. От Альберта исходят очень дружеские эмоции. Он уже двадцать минут у меня ничего не спрашивает. Не задал ни одного вопроса и дал осмотреться внутри мастерской. Привыкнуть к обстановке и к нему.

Альберто окидывает меня немного обеспокоенным взглядом и мягко толкает своим плечом моё.

– Эй, ты в порядке?

– Да. Или немного нет. Я не знаю, Ал, – бормочу, качая головой.

Могу ли я вывалить всё, что у меня скопилось на душе? Мои проблемы с отцом. Видео от Глеба. Предательство Миши. Стоит только подумать о Чернове, как сердце начинает болезненно тянуть.

Я прикладываю к груди руки и делаю глоток ароматного травяного чая.

В углу студии есть дверь, она ведет в небольшую комнату. Там у Альберто стоят стол, небольшой диван и мини-холодильник. На диване смятая подушка, а на полу валяется скомканный клетчатый плед.

– Садись. Рисовать сегодня будем? Или это просто предлог увидеть меня? – улыбается парень, стараясь меня рассмешить.

Я аккуратно опускаюсь на край, оглядывая подсобку.

Альберто присаживается на корточки около меня и заглядывает в моё лицо снизу.

Он успел надеть растянутый свитер поверх майки-алкашки, в которой спал. И выдал мне мягкие тапочки с кроликами. Я не стала спрашивать, кому они принадлежат, лишь благодарно кивнула, опустив ноги в тепло.

– Хочу рисовать, – говорю твердо. – Пожертвуешь мне один холст? Я тебе заплачу. Как-нибудь потом.

– Какие деньги, Кать, ты что.

– А я тебе не помешаю, вдруг у тебя сегодня занятия?

– У меня выходной по понедельникам. Слишком забитые суббота-воскресенье выходят. И я немного начинаю ненавидеть людей, в частности детей, – хмыкает Альберто и, поднявшись на ноги, выходит обратно в студию.

Закусив губу, смотрю на лежащий около дивана мобильный парня. Я помню Мишин номер наизусть. Могу позвонить и наорать на него. Или попытаться поговорить с ним нормально. За что он так со мной? Нравится унижать людей?

А потом отбрасываю эту мысль в сторону. Он даже не ночевал вчера дома, просто не пришёл. Бросил мне, как собаке, “не скучай” и свалил.

Чай обжигает нёбо, но я всё равно делаю ещё один большой глоток. Пытаюсь заглушить душевную агонию.

– Всё готово. Идём? – Альберто перехватывает мой задумчивый взгляд и хмурится. – Тебе нужно позвонить? Сказать кому-то, где ты?

– Нет. Я, наоборот, хочу спрятаться ото всех. Вообще ото всех. Кажется, я ушла из дома…

– Одобряю, я недавно тоже так сделал. Но кажется, в двадцать шесть это немного поздно делать. Мать бушует. Никак не примет тот факт, что я уже не двухлетний малыш и могу обходиться без неё самостоятельно.

– Поэтому ты ночуешь здесь? – киваю на мятую подушку.

– У меня есть квартира. Вчера лень было ехать.

Мы останавливаемся около мольберта, и я смотрю на краски, которые предложил мне Альберто. Масляные. Они слишком долго высыхают, а я не уверена, что смогу ждать.

– Акрил у тебя есть?

Брови парня ползут вверх, но он не комментирует мой выбор и удовлетворительно кивает. Несколько минут копошится около серванта и приносит мне целую коробку акриловых красок на выбор.

– Ты куда-то торопишься? – задаёт логичный вопрос Альберто, наблюдая, как я откручиваю первый тюбик краски.

– Нет, но хочу закончить сегодня. Поэтому сегодня акрил.

– Я тебя понял.

Тёмно-синий. Кроваво-красный. Немного белого. Пару капель зеленого и фиолетовый. Выдавливаю краски на палитру и беру самую широкую кисть. Сегодня будет просто абстракция. Мне нужно выплеснуть эмоции, очистить голову. Просто красить. Просто делать мазки.

Альберто стоит сзади и наблюдает за моей экспрессией. Он мне совсем не мешает, через какое-то время я даже перестаю замечать его. Слишком увлекаюсь процессом.

Отрываюсь от холста, только когда Ал несколько раз окликает меня, предупреждая, что отъедет ненадолго.

Пока его нет, беру ещё один холст. Без спроса, но я всё возмещу. Пачкаюсь в краске, делаю слишком резкие мазки. Линии получаются небрежными, цвета грязными. Смешиваются оттенки, сюжеты. Одну слишком яркую картинку полностью закрашиваю сверху серой приглушённой краской.

Выдыхаюсь и реву. Размазывая акрил и слёзы по лицу.

Дёргаюсь, когда за плечи меня обнимают чужие руки.

– Тсс, это я, – бубнит Альберто мне в макушку. – На сегодня хватит. Поехали отсюда.

Я смотрю в тёмные мансардные окна, опустив руки вдоль тела.

– Куда? – Губы пересохли и плохо слушаются, голова шумит, и я мечтаю опустить её на подушку.

Ночь была бессонная, день – слишком длинный, и он эмоционально вымотал меня полностью. Я не знаю, куда идти. У меня никого здесь нет. Поехать к Полине Романовой? У неё дома муж и ребёнок, без звонка не нагрянешь. К Наде? Её старшая сестра – бывшая Чернова, при мыслях о котором у меня всё режет и переворачивается внутри.

– Переночуешь у меня. У меня есть лапша быстрого приготовления и сосиски.

– Еда богемы, – хмыкаю, и сбрасываю с плеч руки Ала.

Он отходит в сторону и, пока я мою руки, смотрит на мои картины, почёсывая подбородок.

– Что это за техника?

– Разбитое сердце.

Альберто смотрит на меня, и я выдерживаю этот прямой взгляд, сжав кулаки.

– Кать, Чернов звонил сегодня. Не знаю, что у вас там случилось, но тебя семья потеряла. Они беспокоятся.

Сердце делает рывок и болезненно сжимается. Беспокоятся… Беспокоиться обо мне может только мама. Больше никому нет до меня дела.

– Если ты сдал меня, никуда я с тобой не поеду.

– Я ничего не сказал.

Киваю. Мы молча одеваемся. Альберто выключает везде свет и закрывает мастерскую. Мои картины останутся сохнуть до утра, а потом я не знаю, что с ними делать. Потом я вообще не знаю, что делать.

Вернуться как ни в чем не бывало к отцу? В универ? Опять стать посмешищем? Опять делать вид, что наши с Мишей вселенные не пересекаются, когда я уже знаю, каково это быть с ним одним целым?

Пока мы едем в такси, я прошу у Альберто на секунду мобильник и пишу маме. Прошу не выдавать меня отцу и не переживать, у меня всё нормально. Она сразу перезванивает, и мы немного болтаем, пока я не начинаю плакать. Тихо всхлипываю, слушая мамин ласковый, немного напуганный голос.

– Приезжай домой, дочь. Я тебя жду.