Глава 21

Лада

После последней пары вклиниваюсь в общий поток студентов, смешиваюсь с толпой и иду на остановку. Нужный мне троллейбус приходит спустя пять минут. Расплачиваюсь за проезд мелочью и ухожу в самый дальний уголок. Встаю у окна, отвернувшись от всего салона, и смотрю на город через пыльное стекло. В животе сосет неприятное чувство, и я очень хочу побыстрее доехать до мамы. Давно у меня не было такой острой потребности в ней, как сейчас. Мой мир стал шатким и нестабильным. Толмачев внес в него свои коррективы и расшатал фундамент. Я теперь не понимаю, куда нужно сделать тот единственный правильный шаг, чтобы все не рухнуло окончательно. Стою в середине и боюсь пошевелиться.

– Девушка, конечная, – доносится до меня голос кондуктора.

Судя по ее взгляду, стоит она тут уже давно. Буркнув: «Простите», сбегаю по ступенькам и направляюсь во дворы, где среди многоэтажек спального района расположился детский сад с разноцветным забором и уютными игровыми участками для малышей, с рисунками на кирпичных стенах и запахом манной каши в коридорах. Приветливо кивая знакомым нянечкам и воспитателям, попадающимся мне на пути, иду в группу, расположенную на втором этаже.

Тихонечко прохожу через раздевалку и оказываюсь в основной комнате. Малыши уже проснулись. Кого-то расчесывают, кто-то сонно натягивает штанишки, а кто-то зевает, сидя на стульчике.

Ко мне подходит одна из девочек и тянет расческу.

– А заплети мне косичку.

– Давай, – с удовольствием помогаю маме и ее нянечке привести в порядок детей после дневного сна.

Дети меня никогда так не отталкивали, как взрослые. С ними легче и понятнее.

Малышню рассаживают на полдник. Мне тоже предлагают перекусить, но я вежливо отказываюсь. Ухожу в спальню, сажусь на мамин стул и, взяв простой карандаш, рисую абстрактный рисунок на клочке бумаги.

Оставив своих подопечных на няню, мама входит ко мне, прикрывает за собой дверь и шума сразу становится меньше.

– Обними меня, – прошу ее.

Улыбнувшись, она подходит ближе, гладит меня по волосам и обнимает. Уткнувшись ей в живот, дышу родным запахом вместо успокоительного. Так хорошо становится, но сосущее чувство все равно никуда не девается. Мне больно от того, что я потеряла подругу.

– Ну что такое? – Мама целует меня в макушку. – Он тебя обидел?

Честно киваю.

Обидел. Очень. Отобрал единственного человека, которому я могла рассказать то, что не могла рассказать даже маме. Только вот про чувства к Киту я и Насте ничего не сказала. «Не успела», – это, конечно, правда, но не вся. Я оказалась не готова этим делиться. Признать чувства к нему было сложно, а рассказать кому-то сложнее в разы.

– Кирилл нравится тебе, да? – мама у меня умная, она все и так понимает. – Красивый мальчик, – смеется. – Дерзкий. Отец ему многое позволяет, а вседозволенность опасна, девочка моя. Тем более с таким тяжелым характером.

Она отходит от меня, берет свободный стул и садится напротив. Гладит меня по коленке, вздыхает.

– Лад, я понимаю, у вас возраст такой. Тебе девятнадцать, и ты впервые влюбилась. У Кирилла приоритеты немного другие. Они концентрируются в нижней части его тела. Я очень не хочу, чтобы он разбил тебе сердце. Ну не вижу я его в отношениях, хоть убей! Прежде чем подпускать его к себе, очень хорошо подумай. Я не могу тебе запретить, могу лишь предостеречь и посоветовать. Мальчик очень сложный. У них что-то случилось, о чем нам с тобой не говорят, но это накладывает отпечаток на его характер и поведение. Не просто дерзкое, иногда опасное для жизни. Взять ту же недавнюю аварию. Готова ты к такому? Готова к тому, что он будет пропадать на несколько дней? А эти его девочки в родительском доме? Где гарантия, что он не позволит себе таких выходок, когда вы сойдетесь? А измена – это больно, Ладушка. А когда измена демонстративная… Плакать будешь, – снова вздыхает она. – Влад говорит, ты хорошо влияешь на Кирилла, а я очень за тебя переживаю. Неспокойно мне, девочка моя. Держалась бы ты от него подальше.

– Это сложно, – грустно улыбаюсь. – И знаешь, в чем-то дядя Влад прав. Только я не знаю, из-за меня это или оно само происходит. Когда мы вместе остаемся наедине, Кир меняется. Он все такой же придурок, но какой-то другой. Я не могу объяснить это словами. Это надо увидеть или даже почувствовать. В такие моменты я ему верю, мам. Он становится похож на оголенный провод. Нервный, искрящийся, но без лишней брони, которой он успел обрасти. А еще ему очень важно, чтобы ему верили. Но при этом сам никому не верит. Я запуталась, – ковыряю собственные ногти, глядя в пол.

– Однажды ты устанешь его спасать, Лада. И собирать свое сердце по осколкам тебе будет очень сложно.

Мы обе замолкаем. Маму зовут работать, а я остаюсь в детской спальне. Задумчиво брожу между рядами кроваток и в голову приходит одна, на мой взгляд, самая правильная в нашей ситуации, мысль.

– Можно я перееду в нашу с тобой квартиру? – спрашиваю, как только мамочка возвращается. – На занятия ездить далеко, но это не должно стать проблемой. Наши отношения с Китом, если они получатся, будут более нормальными, что ли, – нервно смеюсь я. – Мы перестанем находиться большую часть времени на одной территории. Он поймет, нужна ли я ему на самом деле. И у меня будет возможность подумать об этом без его давления. Можно? – воодушевившись, забываю на время про свое неприятное, болезненно-сосущее чувство внутри.

– У нас там с тобой ремонта сто лет не было, – вздыхает она. – Но я поговорю с Владом. Думаю, он поможет решить эту проблему. В конце концов, когда-то тебе придется жить самостоятельно.

– Тогда я поехала собираться, – заявляю с энтузиазмом, стараясь сохранить в себе этот появившийся запал.

– Хорошо, – мама шарит в сумочке и достает оттуда знакомую связку ключей. – Заезжала недавно, проверяла, проветривала, – поясняет она их наличие.

По глазам вижу, что ей грустно меня отпускать. Они с дядей Владом хотели, чтобы мы жили все вместе. Но сейчас так будет лучше. И это ведь не другой город. Просто другой район.

Добираюсь до дома Толмачевых и сразу заглядываю в хозпомещения за коробками. Сегодня постараюсь все собрать, а завтра после занятий найду машину и перевезу. Вещей у меня и так было немного, а после «ревизии» Кирилла стало еще меньше.

Забыв про то, что он собирался взять меня с собой на трек, начинаю освобождать полки.

– И чего мы трубку не… Не понял? – в мою комнату вваливается Кит в обнимку со шлемом, в мотоэкипировке, глаза блестят, как было в прошлый раз, когда он брал меня с собой. – Что происходит, Лада?! – кидает шлем на кровать и, схватив меня за локоть, резко разворачивает к себе.

– Переезжаю.

– Куда? – хмурит брови.

– На нашу с мамой, как ты любишь выражаться, «убогую» квартиру, – скрывать от него сей факт я и не собиралась.

– Я против, – зло заявляет он, а я только плечами пожимаю, удивляясь, откуда во мне столько смелости. Мягко выворачиваюсь из его захвата, обхожу сводного и снимаю книги с полки над кроватью. – Это твоя мамочка придумала?

– Нет. Я так решила. Хочу попробовать жить самостоятельно. Раз уж ты оставил меня в одиночестве, почему бы не перебраться в спальный район и не раствориться там среди людей?

Кирилл, скрипя зубами, долго смотрит на меня. Взгляд тяжелый, обжигающий. Не выдержав его, отворачиваюсь. Слышу его шаги у себя за спиной. Обнимает, утыкается носом в макушку.

– Ты не одна, – напоминает он.

– Значит небольшое расстояние не станет проблемой, – разворачиваюсь в его руках.

– Хочешь, чтобы я возил тебя в универ и кормил мороженым после занятий, а вечером провожал домой, как делает серая масса, неспособная дать ничего больше? – пренебрежительно усмехается Кит.

– Хочу, – киваю ему, решаясь прикоснуться пальцами к скуле.

Толмачев, как всегда, ловит это прикосновение. Одергивает сам себя. На секунду прикрывает глаза и заявляет:

– Неделя.

– Что «неделя»? – хлопаю ресницами.

– Неделя вот таких дебильных свиданий по твоему сценарию, и я получаю тебя целиком, – целует меня в кончик носа.

– А если без условий? – тереблю замочек на его кожаной куртке.

– Это не условие, Лада. Я просто ставлю тебя перед фактом.