Глава 29

Кит

Чиркаю зажигалкой уже раз в десятый, подношу ее к сигарете и не могу прикурить. Руки ходят ходуном, как у херова алкаша с бодуна. Пробую еще и еще. Я же, блядь, упрямый!

Трясти начинает еще сильнее. Зажигалка летит в стену университетского сортира. Туда же врезается мой кулак. Взвыв от боли, обнимаю раненую конечность. В башке все взрывается и кость ломит до самого плеча. Подставляю кулак под холодную воду. В раковину стремительно стекает розовая от моей крови вода. Сердце долбит так, что трещат ребра. Еще немного и оно пробьет кости. Рука уже онемела от боли и ледяной воды, но я все равно держу ее там и смотрю на себя в зеркало. За моей спиной возникает мужская фигура. Агонизирующий мозг не сразу понимает, кто это. Меня хватают за плечо, кидают на стену, удерживая одной рукой, второй лупят чуть выше пупка так, что у меня начинают гореть легкие. Хватаю ртом воздух, кашляю как чахоточный. Глаза слезятся. Пиздец просто.

– Ты охуел?! – хриплю преподу по английскому.

– Кто-то же должен был это сделать, – он вдавливает меня лопаткой в стену.

Больно!

– Пусти! – дергаюсь и получаю еще один удар в то же место. Меня снова сгибает пополам. – Ты труп, – сиплю ему.

– А давай снимем кино о том, как великого Кирилла Толмачева избивают в туалете и макают башкой в унитаз, – зло цедит он, – а потом разошлем по чатам всего курса? Ты же любишь снимать кино! – еще один удар, и я просто сползаю по стене.

Препод отходит от меня, но совсем уходить явно не собирается. До меня медленно доходит, что он где-то видел мое кино и пизды сейчас я получил заслуженно. Но! От него! За Ладу! Какого хера?

– Ее только что забрали домой. Бледную, заплаканную, растерянную и молчаливую, – каждое его слово забивает гвоздь мне в грудак, но я не дергаюсь. Прикрыв глаза и уперев затылок в стену, слушаю. – Знаешь, что бывает потом с такими девочками? – он присаживается передо мной на корточки и облокачивается спиной о дверь одной из туалетных кабинок.

– Тебе-то что? Студентка понравилась? – хмыкаю я, чувствуя, как по венам раскаленной лавой расползается проклятая ревность.

– Ты разнес в щепки ее мир, Кит. Своими руками. Осознанно. У тебя больше нет права на те чувства, что ты сейчас демонстрируешь. Ты будешь захлебываться ими, они будут жрать тебя изнутри, но отдать их ей, чтобы самому стало легче, не выйдет. Если психика не выдержит и тебя сорвет, ты снова окажешься там, где мы с тобой уже виделись четыре года назад, – усмехается он. – Не помнишь? – отрицательно дергаю головой, внимательнее всматриваясь в его лицо. – А я тебя запомнил. Брошенного всеми подростка с таким же затравленным взглядом, как был сегодня у Лады. Ты часами смотрел в окно и ждал, что отец приедет и заберет тебя. Ты знал, что такое любовь, ты рвался домой и по ночам истошно кричал «Мама», поднимая половину отделения. Не ожидал, что мы встретимся вот так, здесь. Я тогда из-за тебя профессию сменил. Нас в универе многому учили, но что-то в тебе было такое. Надлом, который я не мог починить. Наверное, морально оказался не готов. И что я вижу сейчас? Ты берешь и ломаешь других людей. Забыл, как это больно?

– Я живу в этой боли четыре с половиной года. Ее невозможно забыть.

– И как только в твоей жизни появилась искренняя девочка, готовая тебя принимать, быть рядом, отогреть твое сердце, ты решил, что ей должно быть так же больно? За что ты наказал ее, Кирилл? За любовь к тебе?

– Я не нуждаюсь в психоаналитике, – огрызаюсь на него. – У меня уже есть одна. Лучшая. Не помогает. Иди учи детей английскому. У тебя это тоже явно получается лучше. А я забуду про побои и не буду давить на деканат, чтобы тебя убрали отсюда. И Лада… Она моя, ты понял?! Я сам с ней разберусь!

– Как я уже сказал, – он подходит, протягивает мне руку, – ты утратил право так думать в ее сторону. Цепляйся. До медпункта провожу.

– На хуй иди! Заботливый! Сам справлюсь.

– Окей, – препод пожимает плечами и уходит, а я снова прислоняюсь затылком к стене, закрываю глаза.

Попытка вспомнить его лупит по вискам головной болью. В меня тогда столько всякой дряни пихали, что я себя-то помнил с трудом. И не сидел бы я на подоконнике, будь у меня возможность нормально передвигаться. Я бы сбежал к херам оттуда. Добрался бы до дома и спросил у отца: за что он так со мной? Я был хорошим сыном. У нас, блядь, была семья!

Сжав зубы, жмурюсь сильнее. Ненавижу его. Ненавижу за то, что он сделал со мной. Ненавижу за то, что я оказался в этой точке сейчас. Ненавижу за то, что он сделал с нашим домом. Просто ненавижу!

Именно сила ненависти помогает мне подняться. Мышцы пресса еще болят от ударов препода. Я даже отвечать ему не буду. Мне похуй, что там у него было в прошлом, на его сентиментальщину, которую он мне тут задвигал. Я получил за дело, поэтому он будет жить.

Все еще трясущимися руками достаю новую сигарету. Удается прикурить. Дым заполняет легкие с первой же затяжки. Голова немного кружится. Подхожу к окну, открываю, свешиваюсь, глядя вниз, и снова затягиваясь. Достаю трубу, прохожусь по чатам и сношу кино, которое разослал утром.

«Цирк окончен», – пишу вместо него.

Они что-то пишут в ответ. Не читаю. Психанув, вообще сношу у себя все эти чаты. Мне плевать на каждого из тех, кто в них состоит.

Домой надо. Там должен состояться финал моего спектакля. Это надо обязательно посмотреть и может еще раз увидеть Ладу. Мне искренне жаль, что именно она попала под каток. Она в принципе единственная, кого мне жаль. Но иначе отец бы ничего не понял. Он должен! Он, сука, обязан прочувствовать адскую боль предательства и одиночества! Долбанный страх, заполняющий каждую клетку твоего тела. Безысходность, беспомощность. Темноту. Он пройдет через все это. Я надеюсь, что его сожрет собственная совесть. Это наша с ним война, но война не бывает без сопутствующих жертв.

Выкидываю окурок, забиваю на окно и быстро покидаю сортир, а за ним универ. Сажусь в тачку и еду домой. Пробок уже нет. У наших ворот отказываюсь довольно оперативно. С пульта открываю, въезжаю во двор и, не закрывая тачку, иду в дом.

В холле стоит чемодан, но никого из действующих лиц пока не наблюдается. У меня все горит внутри. Иду опустошать родительский личный бар. Забираю бутылку вискаря, скручиваю крышку и делаю большой глоток. Крепкий алкоголь обжигает и дерет горло. Забираю его с собой, иду по второму этажу. Снизу слышны голоса.

А вот и они. Отец, пытающийся удержать свою женщину, и мачеха Маша с зареванным, опухшим лицом. Меня не видят, даже когда я спускаюсь ниже и сажусь прямо на ступеньки, продолжая заливать в себя вискарь.

– Маша, пожалуйста. Я все решу, клянусь тебе. Я поговорю с ним. Кит уедет. Для Лады найдем хорошего психолога, другой ВУЗ, что угодно. Не уходи. Я люблю тебя.

– Я не могу, Влад. Я нужна дочери, а ты не можешь справиться со своим сыном. Я столько раз просила тебя заняться им. Прекратить потакать ему! Сделать хоть что-то! А ты продолжал покупать ему дорогие игрушки за каждый его проступок. Ты поощрял их отношения с Ладой. А я просила тебя прекратить это! Я говорила, ничего хорошего не выйдет, но ты заботился о своем сыне и его чувствах. Это нормально, что он у тебя в приоритете, он ведь твоя кровь, твой наследник. Им просто надо было заниматься, Влад. Даже сейчас, когда он уже взрослый!

Мачеха видит меня. В ее взгляде нет ненависти. Там только боль и жалость. Я хочу увидеть глаза отца. Мне нужны такие эмоции именно от него.

– Я прошу тебя, – он продолжает просить.

– Нет. Я так больше не могу. С тех пор как Кирилл вернулся, все пошло наперекосяк. Ты даже не объяснил мне причин его столь лютой ненависти к тебе. Это ваша с ним тайна.

– Я расскажу. Я все объясню тебе, Маш, – отец сжимает ее руку, подносит к губам.

– А я теперь не хочу ничего знать, Влад. Ваши тайны мне больше не интересны. Отпусти. Я должна ехать к своей девочке. Она сейчас в таком состоянии. Ей нужна мать. А твоему сыну нужен отец. Не забывай об этом, пожалуйста. Прощай.

Маша цепляет за ручки оба чемодана и. опустив плечи, идет к двери. Исчезает за ней. Отец закрывает руками лицо, вздрагивает.

«Только не говори мне, что ты плачешь по ней, папа! Ты не способен на такое».

Делаю еще один глоток вискаря, потом еще один. В голове приятно шумит, внутри привычно пусто и больно. Видимо, легче станет потом. Не знаю…

Отец наконец слышит мое присутствие. Поднимает взгляд по ступенькам, доходит до меня и на его щеках правда слезы. А мне смешно. Блядь, это такой охреневший цирк!

– Правда больно, когда тебя предают и бросают близкие? – салютую ему бутылкой. – А мне интересно, на похоронах мамы ты тоже плакал? Или это возрастное?

– Я даже не предполагал, что ты способен на такое. Я думал, ты любишь Ладу, – хрипит он, сжимая и разжимая кулаки явно в желании меня ударить.

– Это месть, папа. Месть за твое предательство! – делаю еще глоток виски.

– Тебе стало легче? – он выдыхает, запускает пальцы в волосы, нервным движением приподнимает короткий ежик от корней. – Скажи, тебе стало легче?! – орет на меня.

– Это не важно. Главное, чтобы ты проникся тем, что сейчас топит тебя, – улыбаюсь ему.

Отец снова нервно дергается. Качает головой, словно что-то решая. В ахуе смотрю, как он опускается на колени. Передо мной, блядь! Руки плетями висят вдоль тела. В глазах невыносимая тоска. Он уже это чувствует. То, что я хотел.

– Этого ты хотел? Наверное, ты прав. Именно так я должен был просить у тебя прощения. Прости меня, сын. Я надеюсь, что однажды сможешь, иначе эта обида убьет тебя. Упивайся своей победой, мой мальчик. Только вряд ли она принесет тебе облегчение, если этого не произошло сразу. А я вижу по твоим глазам, тебе не стало легче.

Присасываюсь к горлышку бутылки и заливаю в себя виски, пока он не начинает проситься обратно.

Легче мне правда не стало. Должно было, но где-то я просчитался, получив удовлетворение без такого желанного облегчения. Моя агония не утихла. Она лишь поменяла вектор.

Поднимаюсь со ступенек. Меня пьяно шатает. Бутылка с остатками алкоголя падает из рук. Пинаю ее вниз. Скатывается, я спускаюсь следом.

– Ты куда? – тихо спрашивает подошедший отец.

– Проветрюсь, – обхожу его, едва не задев плечом, и сваливаю на улицу. Похер куда, лишь бы не сидеть на месте.