Глава 18

Затишье длилось три дня. Три дня леденящей, неестественной вежливости. Артур исчезал рано утром и возвращался поздно, оставляя на кухне ту же безмолвную дань в виде свежего кофе или какой-нибудь изысканной выпечки, купленной явно не в местной булочной. Мы не пересекались. Дом стал похож на гостиницу с призраками, где постояльцы тщательно избегают друг друга. И от этого напряжение росло, как давление перед грозой.

Разрядка пришла с неожиданной стороны. Вечером четвертого дня раздался звонок домофона. На табло светилось взволнованное лицо нашей соседки, тети Гали, которая жила в коттедже через дорогу.

— Алло? Алина, дорогая, ты дома одна? — ее голос дрожал. — У меня… у меня Белка, моя кошка, кажется, отравилась! Ее рвет, она вся трясется… Мужа нет, машина в сервисе, а до ветклиники ехать и ехать! Поможешь, родная?

Я, не раздумывая, нажала кнопку открывания ворот. Белка — пушистый старческий мурлыка, который иногда заходил к нам в сад погреться на солнышке. Я не могла отказать.

— Сейчас, тетя Галя, я выхожу! — крикнула я в домофон, уже натягивая куртку.

Именно в этот момент на лестнице появился Артур. Он, видимо, только что вернулся — в дорогом пальто, с капельками дождя в волосах. Он услышал.

— Куда? — Его голос прозвучал как щелчок бича, разрывая хрупкое перемирие.

— К тете Гале, у нее кошка заболела, нужно срочно в ветклинику. У нее машины нет, — быстро объяснила я, запихивая ноги в кроссовки.

— Ты не поедешь, — отрезал он, ставя на консоль ключи от своей мощной иномарки. Звук был зловеще звонким.

— Что? — Я замерла, не веря своим ушам.

— У меня вечеринка через сорок минут. Мне сейчас нужна машина. А ты никуда не поедешь на такси с больным животным ночью. Это не твои проблемы.

В его тоне не было даже тени сомнения. Только холодное, непоколебимое убеждение в собственной правоте. Его «вечеринка»\ перевешивала все. Жизнь старой кошки, панику соседки, мое желание помочь — все это было просто помехой в его графике.

— Артур, она умирает! — вырвалось у меня, и голос предательски дрогнул от ярости и беспомощности. — Это займет час максимум! Или… или дай мне свою машину, я сама отвезу!

Он усмехнулся. Коротко, презрительно.

— Ты? На моей машине? В дождь? Это даже не обсуждается. Скажи соседке, чтобы вызвала еще одно такси и разбиралась сама. Или пускай подождет до завтра.

Он повернулся, чтобы подняться к себе, будто разговор был исчерпан. В его спине читалось абсолютное равнодушие. Он был мразью. Самовлюбленной, эгоистичной мразью, для которой весь мир крутился вокруг его персоны и его планов.

Что-то во мне порвалось. Терпение, страх, осторожность — все сгорело в одно мгновение.

— Ты конченный эгоист! — крикнула я ему в спину, и слова вырвались хрипло, но громко. — У тебя нет ни капли сострадания! Только ты, твои «дела», твои «встречи»! Она старушка, она в панике!

Он обернулся. На его лице не было ни злости, ни даже раздражения. Было холодное, почти научное любопытство, как будто он наблюдал за вспышкой гнева у неразумного существа.

— Закончила? — спросил он ледяным тоном. — Теперь можешь идти в свою комнату и успокоиться. И не повышай на меня голос. Я не отец, чтобы терпеть твои истерики.

«Истерики». Это слово стало последней каплей. Я больше не могла это выносить. Я выскочила из дома, даже не закрыв дверь, на ходу набирая номер такси в дрожащих пальцах. Холодный дождь сразу же залепил лицо.

Пока я ждала такси у ворот, тетя Галя, завернув в одеяло жалко мяукающий комочек, смотрела на меня полными слез глазами, бормоча слова благодарности. А я смотрела на освещенные окна нашего дома, на тот этаж, где была его комната. Где он, наверное, уже готовился к своей «вечеринке», с легким раздражением отмахнувшись от нашего «скандала».

Такси приехало быстро. Вся дорога до клиники прошла в напряженном молчании под укоризненный взгляд водителя и жалобное мяуканье Белки. Меня трясло — и от холода, и от неотпускающей ярости. Он снова показал свое истинное лицо. Лицо человека, для которого другие люди — лишь фон, а их проблемы — досадные помехи. И самое страшное было в том, что ему было все равно, что я о нем думаю. Ему было все равно на тетю Галю, на кошку, на мой гнев. Его мир был герметичен и вращался исключительно вокруг него самого.

Мы довезли Белку. Ветеринар сказал, что успели вовремя, сделал уколы. Тетя Галя, рыдая, обнимала меня, суя мне в карман деньги, от которых я отказалась.

Когда такси привезло меня обратно, в доме горел свет только в его комнате наверху. Он был дома. Его вечеринка, видимо, была не такой уж веселой, раз он уже оказался здесь. Или он на нее просто не пошел, чтобы доказать свою власть — остаться дома и продемонстрировать, что я все равно никуда не денусь.

Я прошла на кухню. На столе, рядом с моей кружкой, лежала новая записка. Все тот же почерк:

«В следующий раз, когда выйдешь из дома без предупреждения, попрошу отца заблокировать все твои карты. И отключу мобильный. Не проверяй меня.»

Ни слова о кошке. Ни слова о том, что, возможно, он был неправ. Только ультиматум. Четкий, бесчеловечный, демонстрирующий, кто здесь хозяин. Он не извинился.

Я взяла записку, медленно, очень медленно разорвала ее на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро. Ярость уступила место тяжелому, свинцовому пониманию. Он был не просто злым или невоспитанным. Он был фундаментально другим. И я застряла с ним в одном доме на целый месяц. Не как с неприятным братом, а как с тюремщиком, который искренне считал свои правила единственно верными, а мои попытки сохранить человечность — слабостью и глупостью.

Я подняла голову и посмотрела в темное окно, в котором отражалось мое бледное лицо. Так не может дальше продолжаться.