Глава 20

Я выбежала из дома, даже не закрыв дверь, в тонких кроссовках на босу ногу, накинув на пижаму чье-то забытое на вешалке пальто. Ветер хлестал по лицу, смешивая слёзы с дождём, но я почти не чувствовала холода — внутри всё горело, будто каждый осколок той рамки впивался не в пол, а прямо в душу.

Я шла куда глаза глядят, по тёмным улицам спального района. Мигали фонари, в окнах горел уютный жёлтый свет, за шторками мелькали тени — обычные семьи, обычные вечера. У них не ломали самое дорогое просто потому, что были в плохом настроении. У них не было Артуров.

Я дошла до пустыря на окраине, где кончались фонари и начиналось поле. Села на мокрый, холодный парапет. Дрожала не от холода — от ярости, от беспомощности, от осознания, что мне некуда деться. Дом — не дом. Комната — не убежище. Даже память теперь была испачкана.

В кармане завибрировал телефон. Мама. На экране светилось её улыбающееся лицо на фоне пальм — обои с их медового месяца. Я смотрела на звонок, пока он не оборвался. Потом зазвонил снова. Настойчиво.

Я сглотнула ком в горле, провела рукой по мокрому лицу, будто могла стереть следы слёз и истерики, и приняла вызов.

— Алло? — мой голос прозвучал хрипло, чужим.

Экран заполнился яркой картинкой. Мама, загорелая, счастливая, в ярком сарафане, на фоне океана. Рядом мелькнуло улыбающееся лицо Владимира, он что-то кричал в камеру, махал рукой.

— Алиночка, солнышко! Наконец-то! Мы тут тебе из ресторана звоним, вид красивый решили показать! — мамин голос перекрывал шум волн и музыку. — Ты где? Что-то темно у тебя...

Она прищурилась, пытаясь разглядеть мое лицо в сумраке пустыря.

— На улице... гуляю, — выдавила я, пытаясь хоть как-то выровнять дыхание.

— Гуляешь? В такую погоду? — её брови поползли вверх. Потом выражение лица сменилось на пристальное, матерински-тревожное. Она всегда умела читать меня, даже через тысячи километров. — Алина, с тобой всё в порядке? Ты... ты плакала? Глаза какие-то...

Я отвернулась от камеры, но было поздно. Она уже увидела.

— Мам, я... — голос снова предательски дрогнул. Я закусила губу, пытаясь взять себя в руки, но слёзы наворачивались с новой силой. — Я разбила папино фото. Рамку. Ту, витражную.

Тишина в трубке. Даже шум океана будто стих на секунду. Её лицо на экране изменилось — счастье испарилось, сменившись такой знакомой, глубокой грустью. Она закрыла глаза на мгновение, будто помолчала в себя.

— Ох, доченька... — её голос стал тихим, мягким, каким бывал в детстве, когда я приходила с разбитой коленкой. — Как же так вышло?

Я видела, как за её спиной Владимир, уловив перемену в тоне, наклонился к камере, его лицо стало серьёзным, вопрошающим.

— Я... танцевала с ней в руках. Глупо. Она выскользнула, — прошептала я, уставившись в тёмное поле перед собой, не в силах смотреть в её глаза на экране. Ложь обжигала, как эти осколки. Но правда — «твой новый сын ворвался, орал и разбил это назло» — была острым ножом, который я не могла воткнуть в неё, такую счастливую и далёкую на фоне райского пляжа.

— Танцевала? — мамино удивление было неподдельным. Потом она вздохнула, и в этом вздохе было прощение. — Ну что ж... Бывает, родная. Нечаянно. Сама не резалась?

— Нет.

— Слава Богу. Фотография-то цела?

— Да... вроде.

— Ну вот и хорошо, — она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась грустной. — Рамку... как-нибудь восстановим. Склеим. Главное — память, а она не в стекле. Ты же знаешь.

Я кивнула, не в силах говорить. В горле стоял ком.

— Что случилось? Какое фото? — раздался спокойный голос Владимира. Он подвинулся ближе, его лицо заняло половину экрана. Он смотрел на меня внимательно, без осуждения, просто пытаясь понять.

Мама обернулась к нему, её голос стал тише, интимнее, будто она делилась чем-то очень личным.

— Это... фотография её отца. Он был профессиональным конником. На ней он как раз на своём коне, на Буцефале. В своей лучшей форме. А рамку... он сам для Алины делал, из разноцветного стекла, как витраж. Очень кропотливо подбирал каждый кусочек. Это была его последняя большая работа руками...

Она не договорила, проглотила комок. Владимир слушал очень внимательно, кивая. Потом перевёл взгляд на меня. В его глазах не было ни капли формальной вежливости — только искреннее, глубокое сочувствие.

— Конный спорт на профессиональном уровне... Это огромный труд и характер, — сказал он серьёзно. — Мне очень жаль, Алина, что так вышло с такой ценной для тебя вещью. Такие реликвии бесценны. — Он помолчал. — Ты, кажется, сама ездишь?

Я снова кивнула, с трудно выжимая слова:

— Да... на той же конюшне. Мне разрешают.

На его лице появилось что-то вроде уважения.

— Это правильно. Чтить увлечение отца, продолжать то, что он любил — это большая честь. И большая ответственность. Твоё дело требует уважения. Береги эту связь.

Его слова, такие тёплые и весомые, падали в пустоту моего онемения. «Береги». Как я могу что-то беречь? Я не смогла уберечь даже запертую в собственной комнате память.

В этот момент где-то у меня за спиной, из темноты, донёсся короткий, презрительный смешок. Тихий, но отчётливый. Я замерла. Не оборачиваясь. Я знала, кто это.

На экране мама что-то ещё говорила, утешала, но её голос стал фоновым шумом. Всё моё существо было приковано к той точке в темноте сзади. Он был здесь. Он слышал. Он наблюдал.

— ...так что не плачь, ладно? Мы скоро вернёмся, всё наладим, — доносился мамин голос. — Целуем крепко! Передавай привет Артуру! Пусть присматривает за тобой!

Последняя фраза прозвучала как самая жестокая шутка. Я прошептала «до свидания» и бросила трубку, будто она обожгла пальцы.

Тишина. Только ветер в проводах. Я медленно обернулась.

Он стоял в десяти метрах, прислонившись к стене заброшенного гаража, закуривая. Свет от зажигалки на мгновение осветил его лицо — спокойное, холодное, с лёгкой, довольной усмешкой в уголках губ. Он не говорил ни слова. Просто смотрел. И его взгляд говорил всё.

— Молодец, сестрёнка. Не знал, что ты умеешь врать.

Я встала, отряхнулась, и, не оглядываясь, побрела обратно к дому. Его присутствие висело за спиной незримой тяжестью. Он шёл следом, не скрываясь, его шаги отчётливо звучали по мокрому асфальту.

Дом встретил нас ледяным молчанием. Он прошёл первым, его плечо слегка задело меня в дверном проёме. На пороге он обернулся.

— Хорошая актриса из тебя получается, — произнёс он тихо, почти с одобрением. — Жаль, сценарий такой скучный. «Выскользнуло». — Он фыркнул. — Ладно. Иди спать. А я буду дальше готовиться к экзамену.

Он поднялся наверх. Я осталась стоять в темноте прихожей, слушая, как захлопывается дверь его комнаты.

Мне просто нужно будет дождаться завтра. И тогда я наконец получу глоток свободы.