Глава 22

Я стоял в воротах манежа, и запах конюшни – навоз, сырое дерево, терпкий пот животного – ударил в нос, резко контрастируя со стерильным ароматом моей машины и привычной атмосферой дома. Я приехал с одной мыслью: нарушить границы. Показать ей, что даже здесь, в её «святая святых», нет спасения от моего присутствия. Но реальность оказалась иной, и она ударила сильнее, чем я ожидал.

Она была в центре манежа, и лошадь под ней – тот самый «Буцефал» из её разбитой фотографии – двигалась не грузно, а мощно и грациозно. Но дело было не в лошади. Дело было в ней. Я привык видеть Алину сжавшейся, напряжённой, с каменным лицом или глазами, полными подавленной ярости. Здесь же она была… раскована. Спина – прямая струна, взгляд – сосредоточенный и острый, направленный куда-то вперёд, за горизонт круга. Она что-то крикнула, коротко и звонко, не тем сдавленным шёпотом, каким говорила со мной, а уверенным, несущимся по ветру голосом. И лошадь рванула в галоп.

Это было не бегство. Это был полёт. Они неслись по кругу, и её тело двигалось в унисон с движением огромного животного, мягко, пластично, без страха. А на её лице… Чёрт возьми. На её лице была улыбка. Настоящая. Та, что заставляет щуриться глаза и показывает редкие ямочки на щеках. Та, которую я никогда не видел. Она смеялась, и ветер уносил этот звук, но я видел, как её плечи вздрагивали от беззвучного смеха, как она припадала к шее лошади, что-то шепча ей на ухо.

И в этот момент я ощутил себя не хозяином положения, а полнейшим кретином. Грубым, неотесанным идиотом, который вломился в чужой, идеально отлаженный мир в своих дорогих, но абсолютно неуместных здесь ботинках. Я не демонстрировал силу. Я был зрителем. Незваным и лишним. И это бесило. Но не только.

Потому что мысленно я уже видел, как на моём месте стоит кто-то другой. Не её подруга Лиза, не старый конюх. А парень. Тот самый парень. с которым я видел ее в кафе на днях. Или любой другой. И он смотрит на неё не как на проблемную сводную сестру, а как на… девушку. Сильную, красивую, умеющую делать что-то по-настоящему крутое. И этот гипотетический взгляд резал по живому, вызывая глухую, необъяснимую ярость. Почему “он” может это увидеть? Почему кто-то посторонний получит доступ к этой её стороне, к этому свету, который она тщательно скрывает в стенах моего – нашего – дома? Это была “моя” война, “моя” сложная, нервная, ненавидящая меня Алина. И мысль, что её – эту другую, свободную Алину – может увидеть и захотеть кто-то ещё, была невыносима.

И самое отвратительное – я вообще об этом думал. Эта слабость, эта нелепая ревность к несуществующему парню, заставляла меня злиться на себя самого. Этого не должно было быть. Я должен был думать о контроле, о власти, о границах. А не о её улыбке на ветру.

Именно поэтому, когда она резко осадила лошадь и увидела меня, всё во мне сжалось в тугой, ядовитый комок. Я должен был извиниться. Формально, для галочки. Но вид ее здесь, такой… другой, выбил из головы все заученные фразы.

Она стояла, заслоняя собой лошадь, дыша часто, и ее глаза метали молнии.

— Ты что здесь забыл? — выпалила она, и в голосе не было страха, только чистая, обжигающая враждебность. Хорошо. Так даже лучше.

Я сделал шаг вперед, глядя не на нее, а на коня. Говорить в пустоту было проще.

— Мне нужно было тебя найти, — начал я, и голос прозвучал отстраненно.

Она молчала, ждала. Я сглотнул. Слова отца вертелись в голове: «Прояви хоть каплю зрелости». Но зрелость казалась здесь смешной и неуместной.

— Фотография… — я замялся, подбирая выражение. — Ее уже не склеить. Это факт.

Не извинение. Констатация. Я видел, как она напряглась.

— И что? Ты приехал констатировать очевидное? — ее голос дрогнул от ярости. — Чтобы лишний раз напомнить?

Вот сейчас. Сейчас нужно было сказать «прости». Но это слово застряло где-то в горле, подавленное чем-то другим — обидой на ее тон, на ее уверенность, на то, что она заставила меня вообще об этом думать.

— Я приехал сказать, — начал я, и тон сам собой стал резче, будто я оправдывался не перед ней, а перед самим собой, — что ты сама виновата. Нечего было выставлять эту… безделушку напоказ. Танцевать с ней. Провоцировать.

Ее глаза расширились от непонимания, а потом в них вспыхнуло такое чистое, незамутненное презрение, что меня будто ошпарили.

— Что? — она прошептала, и в этом одном слове была вся гамма эмоций: шок, отвращение, леденящая ярость.

— Ты слышала, — я уже не мог остановиться. Фальшивое раскаяние сменилось настоящей, горькой злостью. На нее. На себя. На эту дурацкую ситуацию. — Ты ведешь себя как ребенок, которому нужны зрители для его трагедий. Разбила — и бегаешь, ночи напролет ревешь, маме названиваешь. Надо было бережнее хранить, если так дорого.

Это был уже не просто уход от извинений. Это была атака. Грубая, несправедливая, но такая… легкая. Гораздо легче, чем пытаться быть тем, кем я не был.

Она отступила на шаг, будто от физического удара. Лицо побелело.

— Выйди, — выдохнула она, и голос ее был тихим, но в нем вибрировала сталь. — Сию секунду выйди отсюда.

В ее тоне не было прежней робости. Была абсолютная, не терпящая возражений уверенность хозяйки, выгоняющей непрошеного гостя. И это, черт побери, сработало. Не потому что я испугался. А потому что впервые увидел в ней не жертву, не сестренку, а… равного противника. Того, кто может отдавать приказы.

Я задержался на секунду, наши взгляды скрестились в немой, яростной дуэли. Потом я резко кивнул, больше себе, чем ей.

— Как знаешь. Царствуй в своем королевстве навоза и сена. — Я бросил этот последний, презрительный взгляд на Буцефала, потом на нее.

И развернулся, чтобы уйти. Не потому что она победила. А потому что поле боя внезапно стало для меня слишком неудобным. Я пришел с одним намерением, а сорвался на совершенно другое, выдав наружу всю ту грязь, которую пытался скрыть даже от самого себя. И теперь мне нужно было бежать. Не от нее. От этого внезапного, неприкрытого собственного отражения, которое я увидел в ее глазах — злобного, мелочного и по-детски жестокого.

Черт. Похоже я сделал только хуже.