Глава 23

Несколько дней прошли в напряженной, почти невыносимой тишине. Артур не появлялся дома по вечерам, но его незримое присутствие, казалось, пропитало стены. А в институте я начала его видеть. Вернее, замечать. Его черную машину, замершую через дорогу от корпуса философского факультета в странный, будничный вторник. Один раз я увидела его самого — он стоял у газона у центрального входа, разговаривая по телефону, но его взгляд был прикован не к собеседнику, а скользил по толпе выходящих студентов, пока не нашел меня.

И этот взгляд... Он отличался от всего, что я видела раньше. В нем не было прежней холодной ярости или откровенного презрения. Он был... гипнотизирующим. Пристальным, аналитическим, будто я была не человеком, а сложной, неразгаданной головоломкой, которую он решил во что бы то ни стало разобрать по косточкам. Он смотрел, не отрываясь, не моргая, и по моей спине пробегали ледяные мурашки. Это пугало больше любой грубости. Пугало до тошноты. Я стала настоящей партизанкой: выходила через черный ход библиотеки, меняла маршруты, сливалась с группой однокурсниц.

В пятницу, чтобы выдохнуть, я с Лизой устроили девичник. Кино, потом бесконечные разговоры за огромными кружками какао в круглосуточной кондитерской. Мы смеялись до слез, и на пару часов тяжелый камень с души отпускал. А в субботу, поддавшись порыву и странному чувству, что нужно доказать себе, что я еще могу на обычную жизнь, я ответила Алексу. Мы встретились в той же уютной кофейне «У камина». Без посторонних. Было... легко. Он рассказывал про свою последнюю фотосессию в заброшенном парке, я — про абсурдность античной философии. Мы спорили о музыке и смеялись над глупыми мемами. На два часа я перестала быть «сестренкой Артура», заложницей в чужом особняке. Я была просто Алиной. И это ощущение было таким сладким и таким хрупким, что бередить его было страшно.

Я вернулась домой еще засветло, с легким, почти забытым чувством беззаботной усталости. И этот хрупкий мир разбился в одно мгновение.

Он ждал меня в прихожей, прислонившись к лестничным перилам. Казалось, он не двигался с места с тех пор, как я ушла.

— Ну что, культурная программа удалась? — его голос прозвучал тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие.

Я попыталась пройти молча, но он легко сдвинулся, перекрыв путь в гостиную.

— Я спросил.

— Да, — бросила я, глядя куда-то мимо его плеча. — Удалась.

— Замечательно, — он кивнул, и в этом кивке была смертельная опасность. — Приятно, наверное, развлекаться на широкую ногу, когда за тебя платят. Особенно когда платят чужие люди.

Воздух словно выкачали из комнаты.

— Что?

— Ты прекрасно слышишь. — Он сделал шаг ближе, и от него пахло холодным ветром и дорогим виски. — Ты живешь в нашем доме. Ешь нашу еду. Тратишь деньги моего отца на свои дурацкие свидания и посиделки с подружками. Удобная позиция, ничего не скажешь. Пристроилась.

Каждое слово било с снайперской точностью, разрывая на части тот хлипкий покой, что я пыталась построить.

— Это не твоё дело, на что я трачу! — вырвалось у меня, голос задрожал от бессильной ярости.

— О, ещё как моё! — он повысил голос, и его лицо исказила привычная, но от того не менее страшная злоба. — Потому что это МОЙ дом! Мой и моего отца! Вы с мамашей тут просто временные постояльцы! Гости, которых терпят из вежливости! И если тебе так неймется транжирить на свои глупости — есть два пути. Первый — клянчи у родной мамочки. Пусть она из своих денег тебе выдает на твои кафешки. Второй — слезай с шеи и иди работай. Как все нормальные люди в твоем возрасте. Или ты слишком важная особа для этого?

Мне казалось, я задохнусь. Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешался с яростью. Он выставил меня попрошайкой, нахлебницей. И самое ужасное — в его словах была своя, уродливая правда. Я и правда радостно тратила то, что мне пересылается на карту его отцом или же моей мамой.

Я не нашлась, что ответить. Просто с силой, которой сама от себя не ожидала, толкнула его в плечо, прорвалась мимо и взбежала наверх, в свою комнату. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка. Я стояла, прислонившись к ней, и тряслась. Но на этот раз дрожь была не от страха. От четкого, бесповоротного решения.

Этот моноолог стал последней соломинкой. Чашей, которая переполнилась.

В воскресенье вечером, высчитав разницу во времени, я набрала маму. Её голос, звонкий и счастливый, посыпался из трубки: «Алинка! Мы сегодня на лодке катались, ты не представляешь, какие тут крабики...»

— Мам, — перебила я её, и тон мой заставил её сразу замолчать. — Я всё обдумала. Я нашла работу. В кофейне у метро. Как только оформлюсь, начну искать комнату. Сниму и перееду.

Тишина. Долгая, пугающая.

— Что... что ты сказала? — её голос стал тихим, потерянным. — Какая комната? О чем ты?

— О том, что я больше не могу жить в чужом доме, мама. Ты меня понимаешь? Я здесь чужая.

— Но это НАШ дом! — в её крике слышались слёзы. — Мы же семья! Владимир считает тебя дочерью!

— Михаил — добрый человек, — сказала я мягко, но неумолимо. — Но это его дом. И дом его сына. А я здесь — на птичьих правах. И каждую копейку, которую я трачу, мне напоминают, что она чужая.

Последовал шквал возражений: «Ты ещё учишься!», «Это непосильно!», «Подожди до нашего возвращения!». Потом, в отчаянии: «Это Артур, да? Он что-то сказал? Я с ним поговорю немедленно!»

— Нет, мам, — устало возразила я. — Не в нём дело. Хотя его слова просто... стали последней каплей. Дело во мне. Мне нужно своё пространство. Свои стены. За которые я отвечаю сама.

Мы говорили почти час. Она плакала. У меня тоже першило в горле. Но я не сдавалась. Не отступала ни на шаг. И под конец, сломленная моим упрямством и, возможно, осознавшая глубину моего отчаяния, она сдалась. Но не полностью.

— Хорошо... — она выдохнула, и в этом выдохе была вся её материнская боль и бессилие. — Ладно. Если тебе так необходимо... Но работа — нет. Слышишь? Никаких кофеен. Ты будешь учиться. Это твоя главная и единственная задача. Владимир и я... мы будем оплачивать тебе съемное жилье. Небольшую комнату или студию. Но только при условии, что ты сосредоточишься на учебе. Никаких подработок. Это моё железное условие. Иначе я ни за что не соглашусь.

Это была не та независимость, о которой я мечтала. Это была смена формы опеки. Но это был шаг. Гигантский шаг прочь от него. От этого проклятого дома. От его взглядов, его денег, его ядовитых слов.

— Хорошо, мам, — согласилась я, понимая, что это максимум, чего я могу добиться сейчас. — Спасибо.

Когда я положила трубку, в комнате воцарилась иная тишина. Не давящая пустота, а тишина перед действием. Я села за ноутбук, открыла браузер. Первый запрос: «Студии и комнаты в аренду, район центра, бюджет...». Каждое просмотренное объявление, каждое фото пусть даже убогой комнатенки с единственным окном во двор было не просто поиском жилья. Это был акт сопротивления. Маленький, но реальный гвоздь в крышку того ада, в котором я жила последние недели.

Он думал, что унизил меня, поставил на место. На самом деле, он просто дал мне последний, мощный пинок. Тот, что был нужен, чтобы перестать дрожать в углу и начать строить побег. Настоящий.