Глава 40 - Артур

Последние дни кружились в вихре какого-то нереального, головокружительного счастья. Того, что я тщательно прятал где-то глубоко внутри, за маской спокойствия и упрямой настойчивости. Каждое утро, оставляя для неё кофе, каждое случайное (а на самом деле тщательно спланированное) пересечение в коридоре, каждый её взгляд, в котором читалось уже не чистый страх, а замешательство и зарождающееся любопытство — всё это было топливом, которое гнало по жилам адреналин, слаще любого наркотика.

Сегодня был особенный день. Она не убежала. На обеде в институтской столовой я подсел к её столику, где она сидела со своей болтливой подругой. Я не лез в разговор, просто был рядом. И она… не вскочила, не сделала вид, что ей срочно нужно уйти. Она доела свой салат, иногда бросая на меня короткие, испытующие взгляды. И когда я встал, чтобы уйти, наши глаза встретились, и в её взгляде не было прежней паники. Была усталость, да, и осторожность, но и что-то ещё… принятие? Не согласие, нет. Но принятие самого факта моего присутствия в её пространстве. Для меня это была победа. Тихая, крошечная, но монументальная.

Я ехал домой, и на губах против воли играла улыбка. Я даже включил музыку, что-то громкое и бессмысленное, и бил ритм по рулю. Всё шло по плану. Медленно, мучительно медленно, но ледокол моего упрямства всё-таки пробивал себе путь через её ледяную стену. Мы говорили в парке. Она признала, что чувства есть. Она попросила время. Я дам ей время. Всё время в мире. Потому что теперь я знал — она того стоит.

Я приехал домой раньше обычного, на высокой ноте этого внутреннего ликования. В холле было тихо. Я скинул куртку, собираясь пройти к себе, как вдруг из полуоткрытой двери кабинета отца донеслись приглушённые голоса. Мама (я до сих пор с трудом заставлял себя называть её так) и отец. Говорили остро, взволнованно.

—…не можем больше откладывать, Владимир. Они имеют право знать, — это был её голос, дрожащий от какой-то непонятной мне тревоги.

— Знаю, знаю, Лена. Но как сказать? Особенно ему. Он и так всё воспринял в штыки…— отец звучал устало и беспомощно.

Меня это задело. О чём они? О каких-то новых семейных правилах? О том, чтобы я окончательно принял эту женщину как мать? Я уже почти приготовился хлопнуть дверью, чтобы дать знать о своём присутствии, но её следующие слова заморозили меня на месте.

— Они же… они родные. Брат и сестра. Настоящие. Мы обязаны им сказать правду, прежде чем…

Воздух вырвался из моих лёгких со свистом, как из пробитого мяча. Я не понял. Не мог понять. Словно кто-то выдернул вилку из розетки, и весь мир, только что такой яркий и полный надежд, погрузился в немое, чёрно-белое замедление.

«Родные?» — эхом отозвалось у меня в голове. «Брат и сестра? Настоящие?»

Я прижался спиной к холодной стене прихожей, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Голоса в кабинете продолжались, но я уже не различал слов. Доносился лишь гул, смешанный с нарастающим, оглушительным звоном в ушах.

Не может быть. Это какая-то больная шутка. Галлюцинация. Отец женился на её матери. Случайно. Они познакомились на каком-то деловом ужине. Так он говорил. Так было.

Но её слова… «Настоящие». Они висели в воздухе ледяными, режущими осколками.

Я машинально оттолкнулся от стены и шагнул к двери кабинета. Рука сама потянулась к ручке. Я толкнул её.

Они оба сидели за отцовским рабочим столом, перед ними лежали какие-то бумаги, а на полу стоял полуоткрытый дорожный чемодан. Они обернулись на звук. На их лицах застыло выражение шока и… страха. Чистого, неподдельного страха. Особенно у неё, у Лены.

— Что вы сказали? — мой собственный голос прозвучал хрипло, чужим, лишённым всякой интонации. — Повторите.

— Артур… — начал отец, поднимаясь, его лицо было пепельно-серым.

— Что вы сказали?! — крикнул я, и от этого крика даже я сам вздрогнул. Вся комната, казалось, содрогнулась.

Лена вскочила, сжав руки у горла.

— Артур, пожалуйста, успокойся. Мы собирались тебе всё рассказать… сегодня вечером, за ужином…

— Рассказать ЧТО? — я перебил её, и каждое слово вылетало, как пуля. — Что мы с Алиной… родные? Что это значит?

Отец тяжело вздохнул, протер ладонью лицо. В его глазах читалась такая мука, что даже в моём ошеломленным состоянии это пронзило меня остротой.

— Да, сын, — он выдохнул. — Вы с Алиной — родные брат и сестра. У вас общий отец. Я… У нас был роман много лет назад. Короткий. Это случилось, когда твоя мама нас покинула. Мы оба были молоды, глупы… Алина — результат.

Мир не просто рухнул. Он взорвался в миллиард мельчайших осколков, каждый из которых впивался в мозг, в сердце, в душу. Я слышал слова, но они не складывались в смысл. Они были просто набором звуков, за которыми скрывалась бездонная, черная пустота.

— Ты… её отец? — я прошел это, и голос снова сорвался на шёпот. — А моя мама?

— Твоя мама уже тогда ушла от меня, — быстро сказал отец. — Да и мы скрывали. От всех. Лена уехала, родила, мы договорились никогда не пересекаться. А потом… потом мы встретились случайно. И я… я решил, что это судьба. Исправить ошибки. Объединить семью.

Он говорил, а я смотрел на него и не узнавал. Этот человек, которого я уважал, которого, несмотря ни на что, любил… он был лжецом. Он построил всю эту жалкую пародию на семью на лжи. И втянул в неё меня. И её.

Алина.

Мысль о ней ударила с новой, невыносимой силой. Все эти дни. Мои чувства. Мои поцелуи. Моё «ты мне нравишься». Моё обещание ждать. Моё тихое, безумное счастье…

Это было не просто запретно. Это было… чудовищно. Извращённо. Грех, перед которым все мои прошлые проступки казались детскими шалостями.

Из моей груди вырвался звук — не крик, не стон, а что-то животное, хриплое, полное такого отчаяния и ярости, что даже отец отшатнулся.

— Вы… вы твари, — прошипел я, глядя на них обоих. Всё тело тряслось от бессильной дрожи. — Вы оба. Вы разрушили всё.

Я развернулся и выбежал из кабинета, из дома. Я не знал, куда бегу. Просто вперёд, под холодный вечерний дождь, который начал накрапывать. Но он не мог смыть эту грязь. Эту правду. Она въелась в кожу, в кровь, в самую суть. Я был влюблён в свою родную сестру. И весь этот «новый старт», вся моя надежда, всё это хрупкое счастье — всё это было одной большой, уродливой, проклятой ложью. И хуже всего было то, что теперь эту ложь, эту пытку, предстояло узнать ей. И я не знал, что страшнее — её ненависть ко мне раньше, или тот ужас и отвращение, которые появятся в её глазах теперь.