Глава 47

Прошло несколько дней. Вернее, не дней — серых, беззвучных и безликих сгустков времени, которые не шли, а тихо оседали, как пыль. Я механически ходила в институт, сидела на парах, открывала конспекты. Но слова лекторов не доходили до сознания. Они пролетали где-то на периферии, обтекали меня, не оставляя следа. Внутри была только пустота. Глухая, густая, выжженная пустота. Она вобрала в себя всё: шок от открывшейся правды, жгучую горечь унижения от слов Макса, тягостное осознание, что я застряла в каком-то чужом, нелепом лимбе. Прошлое оказалось картонной декорацией, будущее висело в тумане, а настоящее было просто необходимостью дышать и двигаться.

В один из таких безжизненных дней, когда я пробиралась сквозь шумный, галдящий холл к своей аудитории, меня перехватили. Те самые девчонки из ближайшего окружения Артура. Лера, Катя, ещё пара нарядных, благоухающих дорогими духами фигур. Они выросли передо мной, словно из-под земли, живой, ядовито-цветущей стеной. Их взгляды, сладкие и острые, как леденцы, скользнули по моему лицу, по простым поношенным джинсам, по большому тёплому свитеру, в котором я пыталась спрятаться.

— Ой, смотрите-ка, кто к нам пожаловал, — протянула Катя, играя длинной, искусственно заплетённой прядью волос. — А мы уж думали, ты после всей этой драмы с Максом в институте снова появишься не раньше следующего семестра. Ну знаешь, когда на тебя, как на лошадь, делают ставки, а ты ведёшься с потрохами… как последняя…

Они дружно, отточенно захихикали. В животе у меня всё сжалось, к горлу подкатил тошнотворный, горький ком. Я попыталась сделать вид, что не слышу, просто пройти мимо, но ноги внезапно стали ватными и тяжёлыми, будто вросли в плитку пола. И в эту секунду из-за моей спины, перекрывая гул толпы, прозвучал голос. Низкий, резкий, натянутый, как струна.

— Извинитесь.

Артур.

Он стоял в двух шагах, не приближаясь. Вся его фигура — широкие, напряжённые плечи под чёрной курткой, сжатые в кулаки руки, опущенные вдоль тела, — была воплощением сдержанной, ледяной ярости. Он смотрел не на меня, а на них. Но взгляд его, тёмный и неотрывный, словно пригвоздил каждую к месту. Даже воздух вокруг, казалось, застыл и зарядился статикой.

Лера, пытаясь спасти положение, сделала шаг вперёд, на её лице промелькнула привычная, подобострастная улыбка.

— Артур, да мы просто пошутили, ничего такого…

— Я сказал, извинитесь, — он перебил её, не повышая голоса, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — Перед ней. Сейчас. И если я хоть раз ещё услышу от любой из вас даже намёк в её сторону, вы все очень пожалеете, что вообще переступили порог этого института. Всё понятно?

В холле наступила мёртвая тишина. Даже отдалённые разговоры стихли. Лера покраснела, затем резко побледнела. Она судорожно кивнула в мою сторону, губы её беззвучно задрожали.

— Ну… извини, — выдавила она едва слышно и, схватив за руки растерянных подруг, почти побежала к выходу, растеряв всю свою показную небрежность.

Артур медленно повернулся ко мне. Суровая маска ещё не сошла с его лица, но в глубине глаз, в едва заметной тени усталости под ними, я увидела что-то другое. Не ярость. Не прежнее презрение. Какое-то измождённое, почти отчаянное упрямство. Он снова встал на мою защиту. Но теперь это была не игра, не часть роли. Это была грубая, неловкая, но, похоже, искренняя защита брата. От этого стало ещё более странно и неуютно.

— Спасибо, — прошептала я, глядя куда-то в район его ботинок.

— Не за что, — буркнул он глухо и, не добавив больше ни слова, резко развернулся и зашагал прочь, растворившись в нахлынувшей толпе, будто и не было этой вспышки.

В кармане завибрировал телефон. Мама. Она звонила каждый день. Иногда по три, по четыре раза. Я вынула его и смотрела на экран, где плясало её ласковое, такое родное и такое теперь далёкое имя. Я знала, что она хочет поговорить. Объяснить всё заново, найти нужные слова, может, даже вместе выплакать эту боль. Но у меня не было сил. Каждый звук её голоса из трубки отбрасывал меня назад, в тот вечер, к той щели в двери, за которой рушился мой мир. Палец сам потянулся к экрану. Я сбросила вызов и перевела телефон в беззвучный режим, ощущая при этом крохотный, гадкий укол стыда.

Оставшуюся часть дня я провела как запрограммированный автомат: лекции, конспекты, обед в самом дальнем углу столовой в полном одиночестве. Когда я вышла из института, уже сгущались ранние зимние сумерки. У тротуара, под жёлтым светом фонаря, стояла его машина. Тот самый внедорожник, в котором мы ездили на наше единственное свидание. Он вышел, не завёл двигатель, а просто открыл пассажирскую дверь и ждал.

— Садись, — произнёс он. Не вопрос, не предложение — короткий, не терпящий возражений приказ. Однако в его голосе не было прежней агрессии. Сквозила какая-то новая, тревожная и тяжёлая серьёзность.

— Что случилось? — спросила я, не сдвигаясь с места. Морозный воздух обжигал лёгкие.

— Дома. Там… серьёзный разговор. С родителями, — ответил он, не глядя на меня, его взгляд был устремлён куда-то в темноту за моей спиной.

Сердце болезненно ёкнуло, предчувствуя беду. «Серьёзный разговор» в нашем новом, хрупком и призрачном семейном устройстве мог означать что угодно: от нового витка скандала до попытки насильно «склеить» то, что разбилось вдребезги. Спорить или отказываться было бессмысленно. Я молча села в салон, пахнущий кожей и холодом.

Мы ехали в полной, давящей тишине. Напряжение в машине было почти осязаемым, густым, как смог. Артур сжимал руль так, что суставы его пальцев резко белели. Он неотрывно смотрел на дорогу, но по резкой, почти грубой манере переключать передачи, по жёсткой линии его скул я понимала — его мысли витали где-то далеко. И были они куда мрачнее обычного.

Когда мы подъехали к дому, в гостиной горел яркий, неестественный в этой обстановке свет. Войдя внутрь, я увидела маму и Владимира. Они сидели на большом диване, но не вместе, не касаясь друг друга, а по его противоположным краям, будто их разделяла невидимая пропасть. Их лица были бледными, замкнутыми, черты заострены сосредоточенностью и скрытым напряжением. На низком стеклянном столе перед ними лежала аккуратная стопка бумаг и пара внушительных конвертов. Атмосфера в комнате висела тяжёлым, предгрозовым покрывалом.

Мама подняла на меня глаза. В её взгляде было столько немой боли, мольбы и такой всепоглощающей вины, что мне стало физически нехорошо. Владимир же смотрел на Артура, который, войдя, остался стоять у входа, прислонившись плечом к косяку. Во взгляде отца читалась не отеческая мягкость, а твёрдая, усталая решимость командира, отдающего тяжёлый приказ.

— Садитесь, — сказал Владимир, указывая жестом на два свободных кресла напротив. Голос его звучал ровно, официально, без привычных теплых ноток. — Нам нужно обсудить одно важное решение. Оно касается вас обоих. И определяет наше общее будущее.

Я медленно, будто сквозь сопротивление густой воды, опустилась в указанное кресло. Холодный, липкий страх, знакомый и уже почти родной, снова начал ползти по жилам, сжимая горло. Артур не сел. Он так и остался стоять, скрестив руки на груди, его поза была одной сплошной линией глухого, ожидающего удара сопротивления. Что бы они ни задумали, он был уже в полной боевой готовности его отвергнуть. А я, переводя взгляд с этих незнакомо-суровых лиц на лежащие на столе бумаги, с абсолютной, костной ясностью понимала: этот «серьёзный разговор» перевернёт всё с ног на голову ещё раз. И на этот раз, возможно, точку возврата уже не оставит.