Глава 49

Тишина после отъезда родителей была оглушительной. Дверь закрылась, заглушив звук отъезжающей машины, и дом погрузился в густое, пульсирующее безмолвие. Мы стояли в гостиной, посреди комнаты, полной призраков и обломков, на расстоянии пяти шагов друг от друга. Эти пять шагов ощущались как пропасть, вымощенная годами лжи, и как мост, который внезапно возник из ниоткуда.

Он первым нарушил молчание. Не словом, а движением. Артур провел рукой по лицу, жест был усталым, почти потерянным. Его привычная броня из сарказма и холодности осыпалась, обнажая изможденное, уязвимое лицо молодого мужчины, который только что пережил землетрясение.

— Надо… что-то делать, — сказал он хрипло, но это прозвучало не как план, а как бессильная констатация. Его взгляд скользнул по папке на столе, по нашей «новой» реальности в виде отпечатанных листов. — Чай, что ли…

Он двинулся на кухню, и я, словно на привязи, последовала за ним. Не из привычки. А потому что оставаться одной в этой гостиной с гулким эхом невысказанного было невозможно.

Он включил свет на кухне — яркий, безжалостный неоновый свет. И под ним всё казалось слишком резким, слишком настоящим. Он взял чайник, наполнил его водой. Его руки, обычно такие уверенные, слегка дрожали. Я села на высокий табурет у барной стойки, молча наблюдая, как он роется в шкафу в поисках чая. Никто из нас не знал, как вести этот новый, странный танец. Мы больше не были семьей. Кем мы были?

— Ромашковый? — спросил он, не глядя на меня, держа в руках коробку.

— Давай, — прошептала я.

Звук льющейся воды, щелчок включения чайника, его тихое шипение — все эти бытовые звуки были якорем, удерживающим от безумия. Он поставил две кружки, долго молча смотрел на струйку пара, поднимающуюся из носика.

— Я всегда чувствовал, — начал он так тихо, что я едва расслышала. — Что ты — чужая. Не в плохом смысле. А в том, что… ты другая. Не от мира сего. Слишком чистая для всей этой нашей… грязи. Я злился на это. Злился на тебя за эту чистоту. За то, что ты могла быть нежной с мамой. За то, что ты верила в какую-то ерунду. А я… я носил в себе эту червоточину. Чувство, что я здесь не на своем месте. Что я что-то украл. Оказалось, так и было.

Он поднял на меня глаза. В них не было привычной желчи. Только усталая, беспощадная к себе правда.

— Перестань, — вырвалось у меня. Голос дрогнул. — Ты был ребёнком. Ты ничего не выбирал. И… ты не виноват. Ни в чём.

Чайник выключился с громким щелчком. Он разлил воду по кружкам, и запах ромашки разлился по кухне, мягкий, успокаивающий. Он подвинул одну кружку ко мне. Наши пальцы почти соприкоснулись. Почти. И это «почти» зажгло в воздухе искру.

— А что мы выбираем теперь? — спросил он, наконец глядя на меня прямо. Его взгляд был тяжёлым, испытующим, полным той самой немой вопросительности, что висела между нами с вечера. — Что мы… кто мы теперь?

Я обхватила горячую кружку ладонями, ища в её тепле опору.

— Я не знаю. Всё перевернулось. Я даже не знаю, кто я. Сестра… не сестра. — Я сделала глоток горячего чая, и он обжог губы, но боль была кстати. Она была реальной. — Я знаю только, что пустота, что была внутри… она не от того, что ты мне не брат. Она от того, что… что я боялась даже подумать…

— О чём? — он наклонился чуть ближе через стойку. Его дыхание смешалось с паром от чая.

— О том, что я чувствовала к тебе. Что чувствую. Даже когда ненавидела. Особенно когда ненавидела.

Слова, вырвавшиеся наружу, повисли между нами, звенящие и опасные. Он замер. Его глаза потемнели, в них вспыхнул тот самый огонь, который я раньше боялась разглядеть.

— Это было грешно, — прошептал он. — Для меня. Каждый взгляд, каждая мысль… Я боролся. Я дрался с этим как с демоном. Потому что ты была моей сестрой. Моей святой, ненавистной сестрой. А теперь… — он медленно покачал головой, и в его голосе прорвалась горькая, почти истерическая нота. — Теперь оказывается, демон-то был прав. И бился я с ветряными мельницами.

Он отпил из своей кружки, поставил её с глухим стуком.

— Я не умею по-другому, Алиса. Я умею злиться. Умею защищать с кулаками. Умею ненавидеть. Я не умею… этого. — Он махнул рукой в пространство между нами, где висели все невысказанные чувства. — Я сломан. И ты… ты должна бежать от меня. Пока не поздно.

— Я устала бежать, — сказала я просто, опуская кружку. И поднялась с табурета. — Я устала от лжи. От полуправд. Я хочу хоть что-то настоящее. Даже если оно будет больным. Даже если оно будет неправильным. Даже если это ты.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Сокращая ту самую пропасть в пять шагов. Он не отпрянул. Он стоял, впиваясь в меня взглядом, будто пытаясь прочесть обман. Но обмана не было. Была только я. И он.

Когда я оказалась в шаге от него, он заговорил, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемой бури.

— Ты не понимаешь, на что подписываешься. Во мне столько гнева… столько боли. Я могу тебя ранить. Не нарочно. Просто… по привычке.

— А я научусь не бояться твоих ран, — прошептала я, поднимая руку. Мои пальцы дрожали, когда они коснулись его щеки. Кожа была горячей, немного шероховатой от щетины. Он резко выдохнул, будто от удара, и прикрыл глаза. — Если ты научишься… не бояться моей нежности.

Это было последней каплей. Последним барьером. Он открыл глаза, и в них уже не было борьбы. Было решение. Глубокое, пугающее, необратимое.

Он накрыл своей ладонью мою руку на своей щеке, прижал её сильнее, будто боясь, что я отниму. Потом его другая рука обвила мою талию и притянула меня к себе так резко, что у меня перехватило дыхание.

И тогда он поцеловал меня.