Глава 50

Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это было падение. Это было землетрясение. Это было слияние двух одиноких бурь в одну. В его поцелуе была вся накопленная годами ярость, вся тоска, всё отчаяние и вся та запретная, отчаянная надежда, которую мы так тщательно хоронили. Он целовал меня так, будто хотел стереть границы, стереть прошлое, стереть всё, кроме этого момента, кроме вкуса друг друга — горького от чая и сладкого от освобождения.

Я отвечала ему с той же силой, вцепившись пальцами в его волосы, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь слиться воедино, чтобы наконец-то прекратилась эта бесконечная дрожь одиночества внутри. Мы дышали друг другом, как утопающие. В этом поцелуе не было брата и сестры. Не было жертвы и тирана. Были просто мужчина и женщина, нашедшие друг друга в руинах собственной жизни.

Когда мы наконец оторвались, чтобы глотнуть воздух, он прижал лоб к моему, и его дыхание было горячим и прерывистым.

— Бог ты мой, — прошептал он сдавленно. — Алиса… Что же мы наделали…

Но в его голосе не было сожаления. Был трепет. Было благоговение перед этой новой, страшной и прекрасной правдой.

— Мы начали жить, — ответила я ему так же тихо, касаясь губами уголка его рта. — По-настоящему. Впервые.

Он снова поцеловал меня, уже медленнее, глубже, исследуя, словно заново открывая. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня ещё ближе, и я чувствовала каждую линию его тела, каждое напряжение мышц. Это было ошеломляюще. Это было единственно возможной правдой во всей этой лживой вселенной.

Он поднял меня на барную стойку, так что наши взгляды оказались на одном уровне. И снова поцеловал, уже не торопясь, растягивая мгновение, вкушая его. Его пальцы запустились в мои волосы, распуская резинку, и они рассыпались по плечам. Он оторвался, чтобы посмотреть, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, восхищенное.

— Ты так прекрасна, — проговорил он хрипло, проводя пальцами по прядям. — А я был слеп. Потому что не позволял себе видеть.

Он спустил меня со стойки и, не отпуская руки, повел из кухни. Не в свою комнату и не в мою. В гостиную. Ту самую, где несколько часов назад рухнул наш мир. Теперь мы шли, чтобы построить в его обломках что-то свое.

Он опустился на большой диван, потянув меня за собой. Я оказалась у него на коленях, лицом к лицу. В полумраке комнаты, освещенной только светом с кухни, его черты были резкими и прекрасными. Я касалась его лица, его бровей, линии скул, как будто заново узнавая того, кого, как мне казалось, знала всю жизнь.

— Я так долго ненавидел себя за мысли о тебе, — сказал он, целуя внутреннюю сторону моей ладони. Каждый поцелуй был признанием. — А теперь… теперь я боюсь, что этих мыслей будет слишком мало. Что я не смогу остановиться.

— Тогда не останавливайся, — прошептала я, прижимаясь губами к его шее, чувствуя, как бьется его пульс. — Покажи мне все те мысли, которые ты прятал.

Он издал низкий, почти животный звук и перевернул нас так, что я оказалась под ним, на мягкой ткани дивана. Он смотрел на меня сверху, и его взгляд был полон такого обожания и такой жажды, что у меня перехватило дыхание.

— Ты уверена? — его вопрос был последней попыткой дать мне путь к отступлению. Последним проявлением той самой неловкой, грубой заботы, что всегда в нем была.

В ответ я обвила его шею руками и потянула к себе, к новому поцелую. Это был мой ответ. Самый честный из всех возможных.

И тогда время потеряло смысл. Были только его прикосновения — сначала неуверенные, почти робкие, будто он боялся, что я рассыплюсь, а потом все более смелые, уверенные, властные. Были мои ответные ласки, открывавшие для него каждую дрожь, каждый вздох. Были шепотки в полутьме — не слова любви, их было еще слишком рано и слишком страшно произносить, а срывающиеся обрывки фраз: «Ты настоящая», «Я здесь», «Не исчезай».

Он снимал с меня свитер, и его пальцы дрожали, когда касались кожи на талии. Я помогала ему, стягивая его футболку через голову, и на миг мы просто смотрели друг на друга, впитывая новизну и древнее, как мир, влечение. Его тело было сильным, исчерченным шрамами — и физическими, и теми, что остались внутри. Я прикоснулась к одному, старому, на ребрах.

— Драка в школе, — пробормотал он, следя за движением моих пальцев. — Защищал… в общем, неважно.

— Всё, что с тобой связано, для меня важно, — сказала я и поцеловала шрам, чувствуя, как под моими губами вздрагивает его кожа.

Этот жест, такой простой и нежный, словно сломал в нём что-то последнее. Он опустил голову мне на грудь, и его плечи слегка затряслись. Не от рыданий, а от сдерживаемого, слишком сильного чувства.

— Никто… никто так не касался меня, — проговорил он в кожу между моих грудей. — Никто не пытался… исцелить.

— Позволь мне, — прошептала я в его волосы, обнимая его за широкие плечи. — Позволь мне быть тем, кто попытается.

Он поднял голову, и в его глазах стояли слезы, которые так и не пролились. Он смыл их новым поцелуем — глубоким, благодарным, полным обещания.

И дальше была только ночь. Ночь, которая стерла все границы. Когда стыд и страх растворились в тепле кожи, в прерывистом дыхании, в тихих стонах, которые вырывались то у него, то у меня. Он был невероятно внимательным, чутким к каждому моему вздоху, каждому движению, словно боялся причинить боль, но и не мог остановиться. А я открывала для себя не только его тело, но и его душу — ту раненую, яростную, невероятно сильную душу, которая всегда была скрыта под маской брата.

Когда волны страсти на время отступили, оставив нас лежать в сплетении конечностей на слишком узком диване, он притянул меня к себе, укрыв своим телом, как бы защищая от несуществующего холода. Голова его лежала у меня на груди, мой подбородок касался его макушки.

— Я не могу поверить, что это не сон, — прошептал он, его голос был сонным, насыщенным.

— Это не сон, — ответила я, проводя пальцами по его спине, чувствуя под подушечками напряжение, наконец, покидающее его мышцы. — Это наша новая реальность. Страшная. Неизвестная.

— Наша, — повторил он, как клятву. Потом поднял голову и посмотрел на меня в полутьме. В его глазах горела новая решимость, та самая, что раньше направлялась на борьбу, а теперь — на что-то другое. — Я не знаю, как это будет. Мир, люди… родители. Но я не отпущу тебя. Не после этого. Я не смогу.

— И не надо отпускать, — я прикоснулась к его губам. — Мы прошли через ад лжи. Может, пройдем и через ад правды. Вместе.

Он что-то пробормотал в ответ, но слова потерялись, когда его сознание начало тонуть в первом за долгие годы спокойном, глубоком сне. Я лежала, слушая его ровное дыхание, чувствуя вес его тела и тепло, которое разливалось по мне, заполняя ту самую пустоту, что грызла изнутри все эти дни.

За окном занимался рассвет. Первые бледные лучи пробивались сквозь щели жалюзи, окрашивая в серый свет руины старой жизни на полу — сброшенную одежду, опрокинутую папку с результатами ДНК.

Но на диване, в сплетении тел и дыхания, уже зарождалось что-то новое. Хрупкое, как первый ледок. Страшное, как прыжок в пропасть. И невероятно, ослепительно настоящее.

Я закрыла глаза, прижимаясь к нему, и впервые за много лет почувствовала не боль, не страх, не одиночество.

Я почувствовала дом.