Глава 21

Лида

Это утро началось не с будильника, а с дикого, спазмирующего позыва. Я сорвалась с кровати и побежала по холодному паркету в туалет, едва успевая поднять крышку унитаза. Горло сдавило судорожной волной, мир поплыл перед глазами. Я рыдала над раковиной. Каждое утро — одно и то же. С каждым днем — все хуже.

Воздух в этом огромном, идеальном доме стал для меня ядовитым. Я не могла нормально дышать. Каждый вдох давался с трудом, словно грудь сжимал тяжелый, невидимый обруч. Запахи, которые раньше не замечала, теперь преследовали меня, вызывая новые приступы, дорогой кофе из кофемашины, парфюм матери, даже запах свежескошенной травы из сада — все казалось отравленным, удушающим.

Лишь одно лекарство существовало в моем новом, перевернутом мире. Он. Макар.

Когда он был рядом, обруч чуть ослаблял хватку. Я могла сделать глубокий, почти полноценный вдох. Его присутствие было как кислородная маска в душном, задымленном помещении. Его прикосновения, его голос, даже его тяжелый, требовательный взгляд — все это на время заглушало панику, бегущую под кожей холодными мурашками. Я ловила эти моменты, как наркоман, зная, что это лишь временное спасение. Потом он уходил, и стены снова смыкались, а тошнота возвращалась с удвоенной силой.

На вторую неделю этого ада я проснулась с одной мыслью: я умираю. Это не просто недомогание. Во мне что-то сломалось. Мысль о том, чтобы сказать кому-то — матери с ее сияющими, ничего не подозревающими глазами, Макару с его всепоглощающей, опасной страстью — была немыслима. Я не могла внести этот вирус в их хрупкий, нарисованный мир. Нет. Я должна была разобраться сама.

Я сказала маме, что еду в город за новыми каталогами для свадьбы. Голос не дрогнул. Я — актриса, я научилась.

В такси мир за окном плыл, как в дурном сне. Я уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь заглушить новый приступ дурноты, и молилась, чтобы только добраться.

Больница встретила меня ледяным запахом антисептика и ярким, безжалостным светом. Каждый шаг по скользкому линолеуму отдавался эхом в пустой голове. Я заполняла бумаги дрожащей рукой, отвечала на вопросы медсестры односложно, чувствуя себя преступницей на допросе.

Врач была немолодая, усталая женщина с добрыми глазами за стеклами очков. Она выслушала мои сбивчивые жалобы на тошноту, головокружение, слабость. Задала несколько уточняющих вопросов. Ее взгляд стал пристальным, изучающим.

- Милая моя, когда у тебя были последние месячные?

Вопрос повис в воздухе, простой, медицинский, обыденный. И от него у меня перехватило дыхание. Я замерла, пытаясь сообразить, перевести взгляд на календарь в голове и не смогла. Потому что не помнила. Потому что последние недели слились в один сплошной, оглушительный кошмар.

Я просто покачала головой, не в силах вымолвить слово. Врач что-то написала в карте.

- Раздевайтесь до пояса, ложитесь на кушетку.

Холодный гель на животе. Датчик УЗИ, скользящий по коже. Я смотрела в потолок, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я ждала вердикта: опухоль, язва, смертельная болезнь. Готова была к чему угодно.

Врач молчала, вглядываясь в монитор. Потом ее лицо изменилось. Усталые складки у рта разгладились, в глазах появилось что-то мягкое, почти умиротворенное.

- Ну вот, — сказала она тихо и повернула экран ко мне. — Смотрите.

Я подняла голову. На экране было черно-белое, зернистое изображение. Пятна, тени, ничего не понятно.

- Я… я не вижу…

Она подвела курсор к маленькому, темному овалу.

- Вот. Видите? Это плодное яйцо. А вот… — ее палец ткнул в крошечную, мерцающую точку в центре овала. — Это сердцебиение. Очень хорошее, сильное.

Мир не просто остановился, он рухнул. Треснул и рассыпался на миллиард острых осколков, которые больно впились в меня. Звуки больницы — гул голосов за дверью, скрип колес каталки — ушли в никуда. Осталось только мерцание. Эта маленькая, упрямая, живая точка на экране.

- Вы беременны, — голос врача прозвучал как будто из-под толщи воды. — Судя по размерам, срок около пяти-шести недель. Поздравляю!

Она что-то еще говорила про анализы, про витамины, про постановку на учет. Я не слышала. Я смотрела на эту точку. На эту крошечную, невероятную жизнь, которая билась внутри меня. Плод нашей страсти. Нашего безумия. Нашей лжи.

Не болезнь.

Не смерть.

Жизнь.

Ко мне в грудь врезалась ледяная сосулька и раскаленный шар одновременно. Дикий, всепоглощающий ужас и… что-то еще. Что-то теплое, щемящее, неподконтрольное.

Я сползла с кушетки, едва чувствуя ноги. Медленно, как автомат, вытерла живот салфеткой, надела одежду. Взяла из рук врача листок с направлением на анализы. Бумага хрустела в моих пальцах, самых холодных пальцах на свете.

- Спасибо! — выдавила я и вышла из кабинета.

В белом, ярко освещенном коридоре я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Внутри все дрожало. В ушах стучало: «беременна-беременна-беременна».

Это был не конец света. Это было что-то гораздо более страшное и более прекрасное. Это было начало чего-то нового. И я абсолютно не знала, что мне теперь делать.

Дверь больницы захлопнулась за мной, отсекая стерильный мир диагнозов и заключений. Но тишина, что воцарилась в моей голове, была громче любого шума. Я стояла на ступеньках, и ветер трепал полы моего платья, а в руке зажатый листок с направлением на анализы хрустел, как приговор.

Беременна.

Слово отдавалось эхом в пустоте, которую оно же и создало. Наша жизнь. Та, что зародилась в темноте гостевого домика, в пылу нашей отчаянной, запретной лжи.

Ноги сами понесли меня вперед, прочь от этого места. Я не могла сесть в такси, заточиться в душном салоне. Мне нужен был воздух, пространство, чтобы понять, осмыслить.

Я пошла. Просто шла, не разбирая дороги. Городской шум обрушился на меня — гул машин, обрывки разговоров, музыка из кафе, — но он не долетал до меня, разбиваясь о стеклянный купол, в который я была заключена. Внутри была только тишина и это одно-единственное, вселенское слово.

И тогда мой взгляд упал на них.

На скамейке в сквере сидела молодая женщина. Она качала коляску одной рукой, а другой держала кружку с кофе. Она что-то напевала, и на ее лице была такая умиротворенная, абсолютная усталость, в которой читалось счастье.

Мое сердце сжалось. Я замерла, словно подглядывая за чем-то священным.

Потом я увидела другую — мужчина высокий, улыбчивый, посадил маленькую девочку в розовом платье себе на плечи. Девочка залилась счастливым смехом, вцепилась ручонками в его волосы, и они так пошли, ее смех звенел в воздухе, чистый, как колокольчик.

Куда бы я ни посмотрела, город будто подстроился, чтобы показать мне их. Дети. Повсюду. Молодой отец, кормящий с ложечки малыша в стульчике в уличном кафе, его движения были такими нежными и уверенными. Две девочки-погодки, упрямо пытающиеся запустить воздушного змея, и их родители, смотрящие на них с обожанием и улыбками.

Я шла мимо витрины детского магазина. Ряды крошечных комбинезончиков, смешных пинеток в виде зверушек, мягких игрушек. Раньше я проходила бы мимо, не замечая. Теперь я остановилась, как вкопанная. Моя рука сама потянулась к стеклу, почти касаясь крошечного желтого свитерка.

Внутри что-то дрогнуло, тот ледяной ком ужаса, что сдавил мне грудь в больнице, начал таять. Его сменяло что-то другое. Сначала робкое, едва заметное, как первый лучик солнца после долгой зимы. Теплая, нежная волна, поднимающаяся из самых глубин, из того места, где уже билось второе, крошечное сердечко.

Это не был осознанный выбор. Это было чувство. Древнее, как мир, и сильное, как сама жизнь.

Я представила Макара. Не того властного, опасного Макара, что доводил меня до исступления в гостевом домике. А другого. Того, чьи глаза становились беззащитными, когда он засыпал, прижавшись ко мне. Того, кто шептал мое имя не в страсти, а в моменты тихой, почти невыносимой нежности.

Я представила, как говорю ему. Как его лицо сначала застынет от шока, а потом… а потом? Что я увижу в его глазах? Ужас? Отвращение? Или то же самое смятение, что было сейчас во мне?

И вдруг, с потрясающей ясностью, я поняла, что не боюсь его реакции. Не боюсь его гнева или страха. Потому что это — это ребенок — было настолько больше нас, нашей лжи, наших игр, нашего страха.

Это было реально.

Я положила руку на еще плоский живот, на то место, где спал тот самый крошечный огонек с экрана. И сквозь толщу страха и неопределенности прорвалось новое, чистое, острое чувство. Любовь. Безусловная, животная, всепоглощающая любовь. К этому существу. К нашей тайне. К нашему будущему.

Я не знала, что мы будем делать. Как скажем матери? Как переживем скандал, который неминуемо грянет? Мир, который мы знали, рухнет. Но глядя на смеющуюся девочку на плечах у отца, я вдруг с дикой силой захотела дать этому новому человечку то же самое. Счастье. Семью. Любовь.

И первый шаг к этому — быть честной. С ним. С собой.

Я повернулась и пошла обратно к дороге, чтобы поймать такси. Походка моя была уже не такой шаткой. В груди, вместо ледяного кома, горел новый, незнакомый огонь — решимости и надежды.

Я поеду домой. Я найду его. И я все ему расскажу. Потому что это — наш ребенок. И это единственная правда, которая теперь имела значение.