Глава 22

Лида

Такси подъехало к воротам, и я сделала глубокий вдох, прижимая ладонь к еще плоскому животу. Внутри все трепетало — от страха, от надежды, от этой новой, невероятной тайны, что теперь жила во мне. Я отрепетировала в голове слова, как буду говорить, как посмотрю ему в глаза. «Макар, нам нужно поговорить. Только наедине».

Я толкнула тяжелую дубовую дверь, и сразу же на меня обрушился волной незнакомый, звонкий женский смех. Он резал слух — слишком громкий, слишком уверенный, слишком… домашний. Это был не смех матери.

Ледяная струйка предчувствия пробежала по спине. Я замерла в прихожей, скидывая туфли, сердце начало отчаянно колотиться где-то в горле.

Из гостиной доносились голоса. Голос Виктора, басистый и довольный. Смех мамы. И этот чужой, серебристый смех.

Я прошла по коридору, как во сне, каждый шаг давался с трудом. И тогда я увидела их.

Картина была такой идеальной, такой слаженной, что у меня перехватило дыхание. Мама и Виктор сидели рядышком на диване, как два голубка. Макс сидел в кресле напротив, и его обычно насмешливое лицо было странно печальным, он мрачно ковырял пальцем этикетку на бутылке минералки. А потом мой взгляд упал на них.

Макар. Мой Макар. Сидел в глубоком кресле, откинувшись назад, с лицом мрачнее тучи. Его взгляд был устремлен куда-то в окно, пальцы сжаты в кулаки на подлокотниках. А на самом подлокотнике, развалившись с непринужденной грацией хозяйки, сидела она.

Молодая. Очень красивая. С идеальными каштановыми волосами, уложенными мягкими волнами, в дорогом, но не кричащем платье. Она что-то рассказывала, жестикулируя изящными руками, и ее смех снова заполнил комнату. И пока она говорила, ее пальцы, длинные, с безупречным маникюром, то и дело касались его руки, его плеча, поправляли воображаемую пылинку на вороте его рубашки. Он не отстранялся. Он просто сидел, как изваяние, погруженный в свою черную ярость.

Меня будто облили ледяной водой. Все внутри оборвалось и рухнуло. Теплая надежда, что согревала меня всю дорогу, испарилась, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную пустоту.

— Милая! Ну, наконец-то! — мамин голос прозвучал как из-под толщи воды. Она сияла, вся в розовом свете своего счастья, совершенно слепая и глухая к тому, что творилось в моей душе. — Ты где была весь день?

Я открыла рот, но голоса не было. Только тихий, сорванный шепот. — Да так… по делам ездила.

Глаза Макара резко дернулись в мою сторону. Они были темными, почти черными от какого-то непонятного мне гнева. В них не было ни капли того тепла, той связи, что была между нами всего… Боже, всего несколько часов назад.

— Лиза, познакомься, это Ирина, невеста Макара. — мама с гордостью протянула руку в сторону девушки, словно представляла дорогую семейную реликвию. Девушка обернулась, и ее глаза, большие, карие и до безобразия уверенные в себе, оценивающе скользнули по мне с головы до ног. На ее губах играла вежливая, безразличная улыбка.

— Ириночка, познакомься, это Лиза, моя дочь.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Невеста. Значит, она не просто случайная гостья. Она — официальная. Представленная родителям.

Мир закружился, поплыл. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Меня снова затошнило, горькой волной подкатившей к самому горлу.

Ирина что-то сказала. Какое-то приятное, дежурное «рада знакомству». Ее голос звучал как будто издалека.

Я не смотрела на нее. Я смотрела на него. Искала в его глазах хоть какую-то отмашку, знак, что это не правда, что это какая-то ужасная ошибка, розыгрыш.

Но он лишь отвел взгляд обратно в окно, его челюсть напряглась еще сильнее. Он не смотрел на меня. Он не отрицал.

Внутри что-то надорвалось с тихим, болезненным хрустом. Это было больнее, чем любая физическая боль. Это было крушение всего. Нашей страсти, нашей тайны, моего наивного, глупого решения, что мы сможем все преодолеть.

— Я… пойду, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Устала очень.

Я не ждала ответа. Развернулась и почти побежала к лестнице, чувствуя, как на меня смотрят их спины: счастливая мама, довольный Виктор, печальный Макс, прекрасная незнакомка и мой… мой…

Я не знала, кто он теперь.

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. В ушах стоял оглушительный звон. А внизу, из гостиной, снова донесся тот самый, серебристый, чужой смех.

И тогда рука сама потянулась к животу. К тому месту, где всего час назад зародилась новая, хрупкая надежда. Теперь она обжигала, как клеймо предательства. Как самая жестокая, самая нелепая шутка на свете.

Десять вечера. За окном солнце медленно тонуло в малиновой дымке, растекшись по небу кроваво-золотым сиропом. Я смотрела, как его края плавятся, растекаются, окрашивая стекло в багрянец. Внутри было так же пусто и выжжено. Каждый лучик заката будто прожигал меня насквозь, не оставляя ничего, кроме пепла. Пепла от моих глупых надежд, от той теплой, нежной уверенности, что была у меня всего несколько часов назад.

Невеста. Слово отдавалось в висках тупой, монотонной болью. Ирина. С ее идеальными волосами, уверенным взглядом и легкими, собственническими прикосновениями к моему Макару. К его рубашке. К его плечу.

Я сжала пальцы на подоконнике, чувствуя, как холодное стекло обжигает кожу. Слез не было. Они сгорели, не успев родиться. Осталась только эта ледяная, всепоглощающая пустота.

Дверь скрипнула и открылась. Резко, без стука, без права на мое личное пространство, на мою боль. Я вздрогнула, но не обернулась. Я знала, кто это. Знала по тяжести шагов, по тому, как воздух в комнате сразу стал густым и напряженным.

Я чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжелый, пронизывающий.

— Уходи, — сказала я, глядя в уплывающее за горизонт солнце. Голос мой прозвучал тихо, плоским, безжизненным тоном. Пустым, как я сама.

Он не ушел. Напротив, я услышала, как он сделал шаг внутрь, как дверь с тихим щелчком закрылась за ним.

— Ну что, сестренка, наигралась? — его голос прозвучал колко, ядовито, каждый слог был отточен, как лезвие. — Или будем дальше играть, изображая родню?

От этих слов во рту выступила горькая желчь. Я сжала пальцы, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Сестренка. Это слово теперь было самым страшным оскорблением.

— Я лишь твоя сестра, — прошептала я, все так же глядя в окно, в уплывающий последний лучик солнца. — У тебя есть невеста.

Он фыркнул, и этот звук был полон такого презрения, что мне захотелось закричать.

— Да, отец когда-то со своим другом решил, что нас непременно нужно поженить. И с тех пор мы зовемся «невеста» и «жених». Она просто прилетела раньше родителей. Вот и вся сказка.

— Здорово, — выдавила я, чувствуя, как каменеет внутри. Вот и все. Просто деловая договоренность. Ничего личного. Ничего такого, что могло бы сравниться с тем, что было между нами. С тем, что сейчас жило во мне.

— Угу, — он бросил коротко. В его голосе не было ни капли тепла. Только холодная, отстраненная ярость. — Я вот спросить зашел. Мы дальше изображаем брата с сестрой или расскажем все родителям?

Я медленно обернулась. Комната уже погружалась в сумерки, и его фигура в дверном проеме была темным, угрожающим силуэтом. Я не видела его глаз, но чувствовала на себе его взгляд.

Расскажем родителям. Сейчас. Когда в гостиной сидит его «официальная невеста», купленная и оплаченная отцами. Когда моя мама сияет от счастья в ожидании своей идеальной свадьбы.

И что? Мы выйдем к ним и скажем: «Здравствуйте. Мы все вам врали. Мы не брат и сестра, мы любовники. А еще, кстати, я ношу под сердцем вашего внука. Но не волнуйтесь, Ирина, ты ему теперь не невеста».

Истерический смех подкатил к горлу. Это был бы конец. Конец всему.

А что мне оставалось? Продолжать эту мерзкую игру? Смотреть, как он вынужден улыбаться той… Ирине? Жить под одной крышей, пряча свою боль, свою тайну, своего ребенка?

Я посмотрела на него, на его смутный профиль в темноте, и впервые за весь вечер в груди что-то дрогнуло. Не злость. Не обида. Жалость. К нему. Ко мне. К нам обоим, загнанным в ловушку чужими амбициями и нашей собственной страстью.

— Уходи, — снова сказала я, но теперь в моем голосе не было силы, только бесконечная усталость и ледяная, абсолютная пустота. — Просто уйди. Оставь меня одну.

Я повернулась обратно к окну. Ночь окончательно победила день. В стекле теперь отражалась только темная комната и мое бледное, разбитое лицо.

Я ждала, что он скажет еще что-то. Начнет спорить, давить, требовать ответа.

Но я услышала только тихий скрип половицы под его ногой, щелчок ручки и звук закрывающейся двери. Он ушел.

Я приняла неправильное решение. Я знала это с той самой минуты, как дверь захлопнулась за его спиной, оставив меня в полной, оглушительной тишине. Я выбрала молчание. Выбрала ложь. Выбрала ту самую игру, в которую сама и предложила играть.

И с этой минуты моя жизнь превратилась в ад. Не яркий, с огнем и воплями, а тихий, выстеленный бархатом и улыбками. Самый изощренный вид ада.

Ирина была повсюду. Ее звонкий, уверенный смех разносился по дому, заглушая тиканье часов и стук моего собственного сердца. Она стала тенью Макара, его изящным, красивым придатком. Она брала его под руку за завтраком, обсуждала с ним планы на день, смеялась его шуткам.

А он… Он улыбался. Словно был счастлив. Словно не было между нами ни гостевого домика, ни тех ночей, когда он сходил с ума на моем теле. Он смотрел на нее с той светской, отстраненной вежливостью, которая ранила больнее, чем любое проявление ненависти. Потому что это значило, что он играет. Играет безупречно.

И самое страшное началось потом. Когда мы сталкивались в коридорах, за столом, в гостиной, его взгляд становился ледяным. Чистым, без единой трещинки.

«Сестренка, передай соль, пожалуйста». «Лиза, не мешай, мы с Ириной обсуждаем». «Спасибо, сестренка».

Сестренка. Это слово стало его любимым оружием. Острым, отточенным, смертельным. Он вгонял его мне в сердце при каждом удобном случае, с холодной, беспристрастной жестокостью. Каждый раз, когда он это произносил, я чувствовала, как внутри меня умирает что-то маленькое и беззащитное.

Я ловила его взгляд иногда, украдкой. Искала в нем хоть каплю тепла, намек на боль. Но там была только непробиваемая стена. Он отыгрывал свою роль жениха и брата с оскалившейся, безупречной точностью.

А я… Я пыталась соответствовать. Я изображала послушную дочь и примерную сводную сестру. Я улыбалась Ирине, делая вид, что не замечаю, как ее рука лежит на его рукаве. Я болтала с мамой о свадебных платьях, чувствуя, как меня тошнит от одного только слова «свадьба».

И все это время внутри меня росло тихое, стыдное, страшное чудо. Оно напоминало о себе по утрам горькими приступами тошноты, обострившимся обонянием, дикой усталостью, валившей с ног к обеду.

Это был мой личный ад. Ад, в котором я добровольно осталась, потому что побоялась взорвать хрупкое счастье матери. Потому что испугалась его холодного гнева. Потому что надеялась, что он одумается, увидит мое страдание, сломает эту стену.

Но стена становилась только выше. А его улыбки для Ирины — все шире. И с каждым днем, с каждым «спасибо, сестренка», я чувствовала, как погружаюсь в трясину этого идеального, благополучного, лживого ада все глубже и глубже. Не имея ни сил, ни права выбраться из него.