Глава 23

Лида

Чтобы не сойти с ума, я искала спасения в мелочах. Поездки с мамой за платьем, выбор цветов, обсуждение меню — все это стало моим щитом. Моим оправданием, чтобы выйти из дома, глотнуть воздуха, в котором не пахло бы ее духами и его холодной изменой. Главное — быть подальше от него. От них.

Я улыбалась маме, кивала, когда она показывала на очередной образец кружева, а сама в это время считала трещинки на потолке салона или вслушивалась в шум улицы, лишь бы не слышать собственных мыслей. В голове был постоянный, навязчивый гул, будто от мощного трансформатора. В этом гуле тонули все остальные звуки, все чувства, кроме одного — всепоглощающей, леденящей пустоты.

Но даже в этом моем жалком, вымученном побеге не было спасения. Потому что он находил меня. Всегда.

— Лида! — его голос раздавался в коридоре, такой живой, такой настоящий, что сердце сначала падало в пропасть, а потом взлетало к самому горлу, бешено колотясь. — Идем, в домике проблемы с проводкой, нужно посмотреть.

Я замирала, сжимая в руках какую-нибудь дурацкую салфетку для свадебного стола, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. Раньше эти слова были для нас тайным приглашением. Пропуском в наш частный, страстный мир. Теперь они звучали как приговор.

— Я… я с мамой еду к флористу, — бормотала я, избегая его взгляда, впиваясь в узор на паркете.

— Флорист подождет, — его тон не допускал возражений. Он был холодным, деловым, без единой нотки того подтекста, что сводил меня с ума раньше. — Это важно. Отец просил.

И всегда, всегда находилась причина, по которой я не могла отказаться. И всегда, всегда с нами была она.

Она была как тень. Как навязчивый запах, от которого не спрятаться.

Она вплетала свою руку в его локоть с таким естественным видом, будто так и было всегда. Ее смех, легкий и беззаботный, звенел в такт нашим шагам по дорожке к гостевому домику.

— Ой, какой милый домик! — восклицала она, влетая внутрь первой, как будто это была ее собственность. — Мак, милый, смотри, какая прелесть!

Она называла его «Мак». Коротко, фамильярно, по-хозяйски. И он не поправлял ее.

Я шла сзади, как прислуга, как невидимое приложение к их идеальной паре. И чувствовала, как по спине бегут мурашки, а в горле встает ком. Каждый их взгляд, каждое нечаянное прикосновение, каждый ее смешок — все это было тысячей мелких, острых иголок, вонзающихся в меня.

Он делал вид, что поглощен работой. Показывал на щиток, на проводку, что-то объяснял мне сухим, безличным тоном, как настоящий брат, назойливой сестренке. А Ира висела у него на плече, мешая, задавая глупые вопросы и постоянно, постоянно к нему прикасаясь. Поправляла воротник, смахивала несуществующую пылинку, опиралась на него всей своей легковесной, изящной фигуркой.

А я должна была это видеть. Должна была делать вид, что мне все равно. Что я здесь лишь для того, чтобы кивать головой и записывать, какой выключатель нужно заменить.

Однажды, когда она отошла «полюбоваться видом из окна», он наклонился ко мне, якобы чтобы посмотреть на схему в моих руках. Его плечо на секунду коснулось моего. От этого мимолетного прикосновения все внутри оборвалось и застыло. Он замер, не отодвигаясь, его дыхание опалило мою щеку.

— Здесь, — прошептал он так тихо, что я почувствовала, а не услышала слова. Его палец ткнул в бумагу, но взгляд был прикован к моему лицу. — Понимаешь?

В его глазах на секунду мелькнуло что-то знакомое. Что-то темное, жгучее, не принадлежащее «брату». Что-то наше.

И в тот же миг раздался ее голос: — Мак, иди посмотри, какой смешной жучок на окне!

И взгляд погас, стена опустилась снова. Он выпрямился, его лицо снова стало вежливым и холодным.

— Сейчас, Ир, — бросил он через плечо и отошел от меня, как от случайной попутчицы.

Я осталась стоять с дрожащими коленями, со схемой, расплывающейся перед глазами, с диким, безумным желанием закричать или разрыдаться. Этот миг, эта секунда надежды были в тысячу раз больнее, чем его открытая холодность.

Он не просто играл. Он наслаждался этой пыткой. Он показывал мне, что может в одну секунду обжечь меня до пепла, а в следующую — оттолкнуть, как ничего не значащую помеху.

И самое страшное было в том, что я позволяла этому происходить. Я молчала. Я улыбалась. Я была примерной сестренкой. Потому что в глубине души я все еще ждала, что он одумается. Что он увидит мое страдание, поймет все без слов и разобьет эту ужасную, безупречную маску.

Но маска с каждым днем становилась только прочнее. А я — все более невидимой, призраком в доме, тенью на краю их идеальной, готовящейся к свадьбе картины.

На второй неделе этого безумия, этого ежедневного спектакля, где я играла роль статиста в чужом романе, я поняла — я больше не могу. Каждый его вежливый взгляд, каждое «сестренка», каждый смех Ирины, вплетенный в его тихие ответы, впивались в меня зазубренными крючьями и рвали на части. Мне нужно было хоть какое-то оружие. Хоть какая-то защита. Хоть иллюзия, что я не одна в этой войне.

И я увидела Макса. Его печальные, всепонимающие глаза, которые следовали за мной по комнатам, словно он видел каждый мой внутренний надрыв. Он был единственным, кто знал правду. Единственным связующим звеном с тем Макаром, который был моим.

Это была отчаянная, истеричная идея, но другой у меня не было.

Я подошла к нему, когда он один сидел в саду. Без слов взяла его за руку. Его пальцы были теплыми и неподвижными. Он удивленно поднял на меня взгляд.

— Идем со мной, — сказала я, и голос мой звучал чужим, плоским, как у куклы.

Он не спросил куда. Просто молча встал и позволил мне вести себя. И с этой минуты он стал моим щитом. Моим прикрытием. Моим самым неудачным актерским партнером.

Я везде таскала его за собой. Водила под руку в столовую. Садилась рядом с ним на диван, прижимаясь к его плечу. Смеялась его шуткам слишком громко и слишком неестественно, бросая украдкой взгляды на Макара. Смотри, мол, смотри! Я не одна. Я тоже могу. У меня есть кто-то.

Макар сначала не реагировал. Его лицо оставалось каменной маской. Но я ловила мгновения, когда его взгляд задерживался на моей руке, лежащей на рукаве Макса. В его глазах, всего на секунду, вспыхивала та самая, знакомая черная молния — ревность, гнев, что-то животное и неконтролируемое. И это давало мне жалкую, уродливую надежду. Это было лучше, чем ледяное безразличие.

Однажды вечером, когда мы все сидели в гостиной, а Ирина, как всегда, висела на Макаре, рассказывая что-то смешное, я наклонилась и поцеловала Макса в щеку. Быстро, демонстративно, на глазах у всех.

Макс вздрогнул. Его плечи напряглись. Он тихо, так, чтобы слышала только я, выдохнул.

— Лида, мне кажется, это идея глупая.

Я отстранилась, делая вид, что поправляю его воротник. Улыбка не сходила с моего лица, но внутри все сжалось в комок.

— Почему? — прошептала я в ответ, глядя куда-то мимо его уха.

— Потому что я не хочу из-за тебя ругаться с другом, — его голос был серьезным, без обычной шутливой нотки. — А ты сейчас именно это и делаешь. Ты играешь с огнем, который сожжет всех. В первую очередь тебя.

Его слова были как удар хлыстом. Правдивые, болезненные.

— А я разве тебе не нравлюсь? — выдавила я, все еще пытаясь сохранить этот жалкий фарс, это притворство, что все это не наигранность.

Он тяжело вздохнул. Его рука лежала на моей, но это было не нежное прикосновение, а скорее жест утешения. Жест на прощание.

— Нравишься, — тихо сказал он. — Но как сестра. Только как сестра, Лида. И это никогда не изменится.

В горле встал ком. Глаза предательски наполнились слезами. Я отчаянно моргала, чтобы они не потекли. Я проигрывала. Проигрывала эту дурацкую, унизительную войну, которую сама же и начала.

— Подыграй мне, пожалуйста, — прошептала я, и в моем голосе послышалась настоящая, неподдельная мольба.

Я уже почти не помнила, зачем мне это нужно. Просто мне было нужно, чтобы кто-то был на моей стороне. Хотя бы ненадолго. Хотя бы притворно.

Макс покачал головой. Его взгляд стал печальным и бесконечно усталым.

— Зачем? — спросил он так тихо, что я едва расслышала. — Не проще признать, что у вас с Макаром чувства? Настоящие, дикие, сумасшедшие чувства? И перестать мучить себя, его и всех вокруг?

Его слова повисли в воздухе между нами, такие простые и такие невозможные. Признать. Казалось, это самое простое и самое сложное, что я могла сделать.

Я посмотрела на Макара. Он смотрел на нас, и в его бесстрастном, отполированном до блеска лице была лишь одна трещина — его пальцы, впившиеся в ткань кресла до побеления костяшек. Это была крошечная победа. Капля яда в моем собственном море отчаяния. Он видел. Чувствовал. Пусть даже это была всего лишь ревность, пусть даже это было лишь чувство собственности, но это было что-то настоящее, не игра.

Ирина что-то шептала ему на ухо, легкая, как бабочка, уверенная в своей победе, а он не слышал. Он был здесь. Со мной. В моей агонии.

И я решилась. Если уж гореть, так ярко. Если уж падать, так в пропасть, с которой нет возврата.

Я не думала. Я действовала на чистом, животном порыве. Я повернулась к Максу, взяла его лицо в свои ледяные ладони и притянула к себе.

Мой поцелуй был не нежным, он был пылким, отчаянным. Это был крик, вопль, последний вызов. Я вложила в него всю свою боль, всю ярость, всю унизительную надежду быть замеченной. Я целовала его так, чтобы видел он. Чтобы каждый мускул в его теле напрягся от этого зрелища. Чтобы он почувствовал хотя бы тень той боли, что терзала меня каждый день.

Макс замер под моими губами, он не ответил. Его губы были мягкими, неподвижными, чужими. Первым отстранился именно Макс. Он мягко, но твердо положил руки мне на плечи и отодвинул меня. Его глаза были полны не гнева, а бесконечной, усталой жалости.

— Лида… — начал он, но я его уже не слышала.

Потому что в этот момент я услышала другой звук. Резкий, грубый скрип паркета. Я отвела взгляд от Макса и увидела его.

Макар встал, его движение было порывистым, резким, сбившим с толку Ирину, которая едва не упала с подлокотника. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, его лицо было бледным и абсолютно пустым. Каменная маска снова сползла на место, но теперь в ней читалось что-то опасное, непредсказуемое.

И затем он просто развернулся и пошел прочь из гостиной. Его шаги были тяжелыми, гулко отдававшимися во внезапно наступившей тишине. Он не оглянулся. Не сказал ни слова. Он просто ушел, оставив после себя ледяную пустоту и всеобщее недоумение.

Ирина замерла с открытым ртом. Мама и Виктор переглянулись в растерянности. Макс смотрел на меня с тем же выражением жалости, от которого мне захотелось закричать.

А я сидела на кресле, с губами, еще хранящими чужой вкус, и слушала, как затихают в коридоре его шаги. Я добилась своего. Я задела его. Я вонзила нож и провернула его.

Но почему же тогда внутри была не горькая победа, а лишь всепоглощающее, тошнотворное чувство полного поражения? Почему мир не рухнул с грохотом, а просто застыл в этом немом, укоризненном ожидании? Я хотела бури, а получила ледяное молчание. И это было в тысячу раз страшнее.