Глава 24

Лида

После того как ушел Макар, в комнате повисла тягостная, звенящая тишина. Воздух стал густым и непроглядным, как смоль. Я чувствовала на себе их взгляды — растерянный и вопрошающий мамы, холодный и оценивающий Виктора, испуганный Иры и полный немого укора Макса.

Я стояла, опустив глаза, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. В ушах стучала кровь, заглушая тиканье часов. Я не знала, что сказать. Не могла вымолвить ни слова.

Внезапно за окном раздался яростный рев двигателя, дикий, разорвавший тишину ночи. Все вздрогнули. Я инстинктивно рванулась к окну как подкошенная, прижалась лбом к холодному стеклу и увидела, как черный силуэт его машины с визгом шин вырывается из-за ворот и исчезает в темноте, оставляя за собой лишь облако пыли и запах гари.

Мое сердце упало и разбилось вдребезги где-то в подошвах. Он уехал. Сбежал. Оставил меня здесь одну разбираться с последствиями моего безумия.

— Что это было? — тонкий, испуганный голос Ирины прозвучал как щебет птицы, попавшей в бурю. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный ужас и непонимание.

— Лида, что случилось? — голос мамы дрожал от тревоги. Она подошла ко мне, пытаясь поймать мой взгляд. — Что происходит между вами? Почему он так...?

Я отшатнулась от ее прикосновения, как от ожога. В горле встал ком, такой огромный, что я едва могла дышать. Сказать правду? Обрушить на них всю эту лавину боли, лжи и стыда? Разрушить хрупкое счастье матери, этот идеальный мир, который они так выстраивали?

Нет. Я не могла. Я была слишком слаба. Слишком испугана.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, заставила себя поднять на них глаза и выдохнула самую горькую, самую трусливую ложь в своей жизни.

— Я не знаю.

Три слова. Три маленьких ножа, воткнутых в саму себя. Я видела, как мама наморщила лоб, не веря, но желая верить. Видела, как взгляд Виктора стал жестче, подозрительнее. Видела, как Макс отвернулся с выражением глубочайшего разочарования.

А я просто стояла там, в центре комнаты, совершенно пустая, с единственной мыслью, стучавшей в висках: он уехал. И, возможно, никогда не вернется. А я осталась одна. С его ребенком под сердцем и с адом, который сама же и создала.

Тишина после моего вранья была хуже крика. Она висела тяжёлым, густым покрывалом, давя на плечи. Мама смотрела на меня с немой мольбой во взгляде — «скажи, что это не правда, скажи, что всё хорошо». Виктор изучал меня холодным, бухгалтерским взглядом, будто пытался вычислить скрытые активы и пассивы этого скандала. Ира обнимала себя за плечи, потерянная и напуганная, а Макс смотрел в пол, его обычно насмешливый рот был сжат в тонкую, жёсткую линию.

— Я… я пойду, — прошептала Ира, первой не выдержав напряжения. — Мне нужно… я позвоню родителям.

Она выскользнула из комнаты, как испуганная мышь.

— Лида, милая, давай пойдём на кухню, я приготовлю тебе чаю, — мама потянулась ко мне, её пальцы дрожали.

— Нет! — моё восклицание прозвучало слишком резко, почти истерично. Я отпрянула, как от огня. — Мне нужно… мне нужно одной. Прости!

Я не смотрела на них. Я развернулась и побежала к лестнице, чувствуя, как их взгляды жгут мне спину. Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вырвется из груди.

Внизу, в гостиной, раздались приглушённые голоса. Мамин — взволнованный, виноватый. Виктора — низкий, настойчивый. Они говорили обо мне. Они что-то решали.

А я стояла, прижав ладони к плоскому ещё животу, и слушала, как в тишине комнаты отдаётся эхо рева двигателя его машины. Он уехал. Бросил меня здесь одну в этом красивом, бездушном дворце, с нашей тайной, с моим страхом, с его ребёнком.

Я медленно сползла по двери на пол, подтянула колени к груди и наконец разрешила себе заплакать. Тихо, безнадёжно, в полный голос. Потому что я понимала — это только начало. Начало конца.

Сон, когда он наконец пришел, был беспокойным и прерывистым. Мне снились убегающие фары в темноте, ее испуганные глаза и ледяное молчание, повисшее в гостиной. Я металась в постели, пытаясь убежать от собственных мыслей, и уже почти провалилась в забытье, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась.

Она не открылась. В нее ввалились.

Я вздрогнула и села на кровати, сердце бешено заколотилось от испуга. В кромешной темноте я слышала только тяжелое, прерывистое дыхание и шаги, спотыкающиеся о ковер. Дрожащей рукой я щелкнула выключатель ночника. Свет выхватил из мрака его фигуру.

Макар стоял посреди комнаты, пошатываясь. Его рубашка была расстегнута, волосы растрепаны, а взгляд мутный и невидящий. От него пахло дорогим виски и чем-то горьким, отчаянным. Он был пьян. Пьян так, как я никогда не видела.

— Ты чего? — выдохнула я, сжимая одеяло у подбородка. Голос мой прозвучал хрипло и испуганно.

Он не ответил. Просто прошел к кровати, качнулся и тяжело рухнул на нее рядом со мной. Пружины жалобно заскрипели под его весом.

— С меня хватит! — его голос был низким, хриплым, больше похожим на рык. Слова заплетались, но в них была дикая, неконтролируемая ярость.

— Уходи! — попыталась я выступить, отползая к стене. — Немедленно уйди отсюда!

Я толкнула его в плечо, но он был тяжелым и неподвижным, как скала. Вместо ответа он внезапно обвил меня рукой, грубо, почти по-звериному притянул к себе и прижал мое лицо к своей груди. Я попыталась вырваться, но его хватка была железной.

— Отпусти! Макар, ты с ума сошел! — я задыхалась, уткнувшись носом в его кожу, пахнущую алкоголем, дорогим одеколоном и потом.

Но он уже не слушал. Его дыхание стало глубже, ровнее. А через мгновение я услышала его храп. Глухой, прерывистый, пьяный храп.

Он уснул. Сразу, мгновенно, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Всё его буйство, вся ярость испарились, оставив лишь тяжелое, беспомощное тело.

Я лежала, зажатая в его объятиях, не в силах пошевелиться. Его рука лежала на моей спине, тяжелая и горячая. Его сердце билось ровно и громко у меня под ухом. А из груди вырывались эти жалобные, пьяные звуки.

Слезы потекли у меня по щекам сами собой, тихие и горькие. Я ненавидела его. Ненавидела за эту слабость, за этот срыв, за то, что он ворвался сюда и разрушил последнее мое укрытие. Но в то же время что-то во мне сжималось от боли за него. Каким он должен был быть измотанным, каким загнанным в угол, чтобы напиться в стельку и приползти сюда, ко мне?

Я лежала так, может, час, может, больше. Прислушивалась к его дыханию, к стуку его сердца. И постепенно мой собственный страх и гнев стали уступать место странному, щемящему чувству. Он был здесь. Настоящий. Без масок, без игр, без ледяных взглядов и колких слов. Просто сломленный, пьяный, несчастный человек.

Осторожно, чтобы не разбудить, я высвободила руку и медленно, почти не дыша, положила ее ему на грудь. Пальцы сами потянулись к его растрепанным волосам, отодвинули прядь со лба. Он что-то пробормотал во сне и крепче прижал меня к себе.

И в этом неловком, пьяном, нелепом объятии я вдруг почувствовала то, чего мне так не хватало все эти недели. Не страсть. Не ярость. А просто… присутствие. Что я не одна.

Пусть ненадолго. Пусть ненормально. Пусть завтра он проснется и снова наденет свою маску. Но прямо сейчас он был здесь. И это было больше, чем ничего.

Я закрыла глаза, прижалась щекой к его груди и позволила себе уснуть под звук его сердца и пьяного храпа.

Я уже и забыла, когда последний раз спала так. Не проваливалась в забытье, измученная слезами и тоской, а именно спала. Глубоко, спокойно, сладко. Без кошмаров, без просыпаний среди ночи от ощущения ледяной пустоты рядом. Только тяжесть, тепло и странное, забытое чувство безопасности.

Я проснулась медленно, нехотя, сквозь дремоту ощущая необычную лень и умиротворение во всем теле. Впервые за долгие недели я чувствовала себя отдохнувшей и выспавшейся, как будто меня вынули из адской круговерти и окунули в теплую, тихую воду. И только потом до меня дошло — почему, я была не одна.

Макар лежал рядом, крепко спя. Его рука все еще лежала на мне, тяжелая и настоящая, прижимая меня к себе. Его дыхание было ровным и глубоким, щека прижата к моей голове. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое, невозможное перемирие.

Потом мой взгляд упал на окно. В щель между шторами пробивался яркий, уверенный свет. Не утренний робкий лучик, а полновластный свет дня.

Сердце упало и заколотилось с новой силой. Уже день! Давно день!

— Макар! — я резко приподнялась, выскользнув из-под его руки. — Макар, просыпайся!

Он заворчал что-то нечленораздельное, поморщился и медленно открыл глаза. Они были мутными от сна, а потом в них поползло недоумение, сменяющееся медленным, холодным осознанием. Он оглядел комнату, меня, свою растрепанную рубашку. Он явно не понимал, как сюда попал. Вчерашний вечер был для него провалом.

— Тебе нужно уйти, — прошептала я, сердце бешено стучало где-то в горле. — Сейчас же. Уже день. Могут увидеть.

Он поморщился, будто от головной боли, и потянул на себя одеяло, пытаясь накрыться с головой.

— Не кричи, — его голос был хриплым, пропитанным сном и вчерашним виски. — У меня голова раскалывается.

— Я не кричу! Я серьезно! — я попыталась стащить с него одеяло, но он лишь сильнее вцепился в него. — Макар, пожалуйста! Может же кто-то увидеть! Горничная, Ира… мама!

Он резко откинул одеяло и сел на кровати. Его взгляд, уже протрезвевший и острый, впился в меня.

— И? — одно короткое, колкое слово. — Мне плевать! Пусть видят!

— Макар! — в моем голосе зазвенела настоящая истерика.

Он не понимал! Он не понимал, что это не игра!

— Вчера, — перебил он меня, и его голос стал низким, опасным, — Отец предложил сыграть нам с Ириной свадьбу в один день с ними. Элегантно, практично, два в одном. — Он язвительно ухмыльнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. — Ты предлагаешь мне играть до победного? А когда именно у тебя там будет стоп, Лида? Когда я скажу «да»? Когда надену на палец кольцо? Или когда буду целовать ее в ЗАГСЕ? Я уважаю Иру, но как сестру.

Его слова висели в воздухе, тяжелые и безжалостные. Он выставил напоказ весь абсурд, весь ужас нашей ситуации и у меня не нашлось ответа. Ничего, кроме тихого, беспомощного:

— Макар…

Он посмотрел на меня еще секунду, а потом снова плюхнулся на подушку и закрыл глаза, будто силы оставили его.

— Если я сейчас уйду, — произнес он тихо, почти беззвучно, глядя в потолок с закрытыми веками, — То навсегда. Решай!

И он замолчал. Просто лежал с закрытыми глазами, отдав мне на откуп нашу общую судьбу. Он поставил меня перед выбором. Прямо сейчас. Без подготовки, без гарантий, наутро после пьяного скандала.

Я стояла на краю пропасти. С одной стороны — страх, ложь, разрушенное счастье матери. С другой — он. Его рука, только что державшая меня. Его слова, выжженные болью и отчаянием. И тихий, едва уловимый толчок жизни у меня внутри, который требовал своего отца.