Глава 25

Лида

Он лежал с закрытыми глазами, и его дыхание уже становилось глубже и ровнее. Он засыпал. Он действительно начинал засыпать, будто не бросил мне ультиматум, от которого зависела вся наша жизнь. Будто не поставил меня на край пропасти и не ждал, что я брошусь вниз, следуя за ним.

Меня разрывало изнутри. Гнев, острый и жгучий, подкатил к горлу. Я чуть не вскрикнула от несправедливости. Как он мог? Как он мог просто… уснуть? Взвалить на меня всю тяжесть этого выбора, всю ответственность за наш взорванный мир, а потом отключиться, словно ребенок, уставший от собственных истерик? Я готова была встряхнуть его, ударить, закричать ему в лицо всё, что копилось все эти недели. Убила бы!

Но моя рука, будто сама по себе, поднялась и нежно, почти с благоговением, коснулась его виска. Я провела пальцами по его растрепанным, непослушным волосам, чувствуя их шелковистую текстуру. И он… он улыбнулся во сне. Слегка, едва заметно. Не та язвительная, холодная ухмылка, к которой я привыкла, а по-детски беззащитная, чистая улыбка. Та, что я видела лишь пару раз, когда он был совсем беззащитен.

Всё во мне перевернулось, гнев испарился, оставив после себя лишь щемящую, всепоглощающую нежность. Я наклонилась и коснулась губами его щеки, чувствуя под ними легкую щетину и тепло его кожи. Он пах сном и им. Только им.

— Черт со всем, — прошептала я в его кожу, прижимаясь к нему всем телом, впитывая его тепло, его реальность. — Черт с ними со всеми. Пусть рушится!

Я не отдам его никому. Ни Ире с ее идеальными манерами, ни отцу с его железной логикой, ни этому дому с его правилами и условностями. Он мой! Он был моим с той первой, нелепой встречи у кафе. И он будет моим всегда. Он — наш. Тот крошечный, беззащитный огонек под моим сердцем уже выбрал его. А я просто последовала его выбору.

Я устроилась рядом, обняв его за талию, и просто любовалась им. Смотрела, как подрагивают его ресницы, как губы все еще хранят след той детской улыбки, как поднимается и опускается его грудь в ритме спокойного дыхания.

В какой-то момент, под мерный звук его дыхания, под тяжесть его руки на мне, я сама не выдержала. Мои веки сомкнулись, и я снова провалилась в сон. На этот раз — глубокий, безмятежный, без снов. Потому что самое главное решение было принято. И оно лежало рядом со мной, дышало и было теплым.

Я проснулась от ощущения, что на меня смотрят. Не просто смотрят, а изучают, читают каждую черточку, каждую ресницу, словно пытаются запомнить. Это был плотный, теплый, почти осязаемый взгляд. Он будил меня мягко, как луч солнца, пробивающийся сквозь шторы.

Я медленно открыла глаза, и мир сперва был размытым, залитым мягким утренним золотом. А потом он проявился, как фотография в проявителе. Макар. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Не тем ледяным, оценивающим взглядом, который сводил меня с ума последние недели. И не тем пьяным, потерянным взором прошлой ночи. А так, как смотрел очень-очень давно, в самом начале, в нашей старой квартире у бабы Раи. С мягкой, задумчивой улыбкой, которая лучиками расходилась от уголков его глаз. В его взгляде была такая бездонная нежность, что у меня перехватило дыхание.

— Привет, — прошептал он. Его голос был низким, хриплым от сна, и от этого звука по моей коже побежали мурашки.

— Привет, — выдохнула я в ответ, и мое собственное слово прозвучало тихо, по-детски сонно.

Он не сказал ничего больше. Не спросил, помню ли я вчерашнее. Не начал обсуждать наш скандальный выбор. Он просто медленно, давая мне время отпрянуть, протянул руку и провел большим пальцем по моей щеке, от виска к подбородку. Его прикосновение было таким легким, таким бережным, будто он боялся меня испугать или разбудить хрупкое сновидение.

— Ты храпишь, — сказал он вдруг, и его улыбка стала шире, озорной. — Врешь! — я фыркнула, чувствуя, как жарко становится щекам. — По-кошачьи. Тихонечко. Мурлычешь во сне, — он продолжил водить пальцем по моей коже, теперь уже очерчивая контур губы.

Я закрыла глаза, погружаясь в это прикосновение. Весь вчерашний ужас, весь гнев, вся неуверенность — все растаяло под теплом его пальцев.

Он наклонился ближе, и его лоб коснулся моего. Мы дышали одним воздухом, смешивая его. Я чувствовала запах его кожи — чистый, теплый, с едва уловимыми нотами сна.

— Мне снилось, что ты убежала, — прошептал он, и его голос потерял всю свою озорность, став серьезным и уязвимым. — И я не мог найти тебя нигде.

— Я никуда не убегу, — так же тихо ответила я, открывая глаза и встречая его взгляд в упор. Наши носы почти соприкасались. — Ты же сказал — если уйдешь, то навсегда. Я не могу отпустить тебя навсегда.

Он замер, и в его глазах что-то дрогнуло. Что-то огромное и невысказанное. Потом он медленно, не отрывая взгляда от моих губ, закрыл расстояние между нами и поцеловал меня. Это был не поцелуй страсти или отчаяния, какими были наши предыдущие поцелуи. Это был медленный, сладкий, бесконечно нежный поцелуй. Поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. Поцелуй-дом.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отстранился. Он просто лежал, касаясь моего лба своим, и мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все, что мы не решались сказать вслух. Страх, надежда, решимость и та всепоглощающая, безумная сила, что заставила нас выбрать друг друга, вопреки всему.

Он снова поцеловал меня — в нос, в каждую щеку, в веко. И я засмеялась, тихо, счастливо, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное наконец-то отпускает меня.

Мы лежали, сплетенные воедино, как корни одного дерева. Его рука лежала у меня на талии, моя голова — на его груди, и я слушала, как под щекой ровно и мощно стучит его сердце. Этот ритм был самой правдивой песней из всех, что я когда-либо слышала. Мы не говорили. Не целовались даже. Просто дышали в унисон, заполняя тишину комнаты своим теплом, своим присутствием. В этом не было страсти — той огненной, разрушительной силы, что сводила нас с ума раньше. Это было что-то другое. Глубокое. Спокойное. Как возвращение домой после долгой и ужасной бури.

Солнечные зайчики играли на стенах, и пылинки танцевали в лучах света. Я провела пальцами по его груди, рисуя невидимые узоры, чувствуя под подушечками пальцев шрамы, родинки, жизнь, что билась под его кожей.

— Я хочу все рассказать сегодня, — его голос прозвучал тихо, но так твердо, что воздух в комнате словно сгустился. — Прямо сейчас. Пусть все знают. Пусть этот цирк закончится.

Мое собственное сердце, только что такое умиротворенное, екнуло и забилось тревожной дробью. Я приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. В его глазах не было и тени сомнения только решимость. Стальная, отточенная.

— Я… мне страшно, — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул. Признаться в этом было мучительно, но скрывать было еще хуже. — Мама… Виктор… Ира… Все рухнет.

Он не стал меня перебивать. Не стал говорить, что все будет хорошо — мы оба знали, что будет больно. Он просто положил свою большую, теплую ладонь мне на щеку, и его большой палец провел по моей скуле, смахивая непрошеную слезу, которую я и сама не заметила.

— Я знаю, — сказал он тихо. Его взгляд был таким мягким, таким понимающим, что у меня снова перехватило дыхание. — Но ты ведь не одна. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Он говорил это так просто, так уверенно, будто это был незыблемый закон мироздания. Солнце встает на востоке, трава зеленая, а он будет рядом.

— А что если… — начала я, и в голове тут же всплыли самые страшные картины: мамино лицо, искаженное болью, презрение Виктора, насмешки Иры…

— Никаких «если», — он перебил меня, и в его голосе впервые зазвучала прежняя, властная нотка, но теперь она была направлена не на меня, а на весь мир, что стоял за дверью нашей комнаты. — Хватит, Лида. Я не могу больше. Не могу лгать самому себе, отцу, всем… лгать, что ты для меня просто сестра. Я устал. Я хочу жить с тобой. Открыто.

Его слова падали прямо мне в душу, раскаленными угольками, прожигая последние остатки страха. Он был прав. Мы устали. Мы заслужили свою правду.

Я посмотрела на него — на его серьезное, прекрасное лицо, на губы, сжатые в решительную линию, на глаза, полные такой любви и такой силы, что мои собственные сомнения стали таять, как снег на весеннем солнце.

Я кивнула. Сначала несмело, а потом увереннее. Глотнула воздух, готовясь сказать «да». Да, давай. Давай закончим это. И в этот самый миг, когда слово уже готово было сорваться с моих губ, в дверь постучали.

Три вежливых, но настойчивых удара. Звук был таким резким, таким чужим в нашем уютном коконе, что мы оба вздрогнули, как преступники, пойманные на месте преступления. За дверью послышался тревожный, знакомый голос. — Лида? Ты там? У тебя всё в порядке?

Мама!

Мое сердце просто остановилось. Я замерла, широко раскрыв глаза, глядя на Макара. В его глазах мелькнула та же самая паника, что сдавила и мое горло. Решимость, что горела в них секунду назад, затмилась на мгновение животным, инстинктивным страхом разоблачения.