Глава 28

Макар

Я стоял, впиваясь пальцами в деревянный косяк двери до побеления суставов, и слушал этот кромешный ад. Этот безумный, цирковой балаган, который устроили люди, называвшие себя влюбленными.

— Он сломает ее, как ты сломал меня!

Слова повисли в тяжелом, спертом воздухе кабинета, словно ядовитый газ. Я перевел взгляд с побелевших костяшек пальцев отца, впившихся в край стола, на его сведенные челюсти, на которых играли желваки. А потом на Светлану — ее обычно ухоженное лицо было искажено гримасой такой первобытной боли и гнева, что становилось не по себе. Они орали друг на друга, выплескивая копившиеся обиды, абсолютно забыв, с чего начался этот кошмар. Забыв о нас.

А я смотрел на них и с леденящей ясностью понимал: мы проиграли. Прийти сюда, в этот кабинет, пахнущий деньгами и властью, пытаться говорить о честности и чувствах — это была верх идиотизма. Наивная, детская затея. В их выстроенном, лакированном мире статусов, сделок и вечной игры наши чувства были просто досадной помехой. Сбоем в отлаженной системе. Глюком. И сейчас они даже не пытались устранить этот глюк — они с остервенением доказывали друг другу, чьи жизненные ошибки страшнее.

И сквозь этот грохот, сквозь вой двух раненых, загнанных в угол зверей, до меня наконец дошло. Пронзило, как разряд тока. То, от чего кровь буквально застыла в жилах — Лида ушла.

Она вырвала свою хрупкую руку из моей и убежала. А я… я остался. Остался в этой душной комнате слушать этот бред. Я позволил ей уйти одной. В слезах. В отчаянии. В таком состоянии, когда земля уходит из-под ног.

Осознание ударило с такой физической силой, что я пошатнулся и едва не сломал косяк. Все остальное — их скандал, их взаимные упреки — мгновенно превратилось в ничто. В назойливый, бессмысленный фон.

— Хватит! — мой голос, хриплый от сдавленной ярости, прорвался сквозь их крики, как нож.

Они обернулись на меня почти синхронно, замолчав на полуслове. В их глазах читалось недоумение, будто они только что заметили мое присутствие.

— Мне плевать на ваши дрязги! — прошипел я, делая шаг назад, к выходу. — Лида ушла. Я иду ее искать.

Я не стал ждать их реакции. Развернулся и вылетел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная вставка жалобно задребезжала. Я помчался по бесконечным коридорам, как угорелый. Влетел в ее комнату — пустота давила на уши, лишь занавески колыхались от сквозняка. Столовая — испуганное лицо горничной, застывшая с салфеткой в руке.

— Лиду не видели? — бросил я, и мой голос прозвучал чужим, срывающимся.

Она лишь испуганно качнула головой, прижимая салфетку к груди.

Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучала паника — острая, липкая, парализующая. Я рванул к посту охраны на первом этаже, едва не снося по пути напольную вазу.

— Лида? — охранник, мужчина с каменным, непроницаемым лицом, медленно поднял на меня глаза. — Да, уехала. Минут сорок, может, пятьдесят назад. С водителем Иваном.

Пятьдесят минут, целая вечность. Она уже почти час была одна. Я тут же набрал номер водителя, пальцы дрожали, сбиваясь с цифр. Трубка была взята почти мгновенно.

— Иван, где Лида? — почти крикнул я, не в силах сдержать напряжение.

— Макар Викторович, — его голос звучал привычно спокойно, но я уловил легкую нотку озабоченности. — Мы в центре, у главного входа в Центральный парк. Лида Александровна попросила остановиться и вышла. Сказала, что ненадолго. Я жду уже… больше двадцати минут.

Парк. Она пошла в парк. Одна. В надвигающихся сумерках.

— Езжайте домой, Иван, — отрезал я, уже разворачиваясь и бегом направляясь к гаражному комплексу. — Я сам всем займусь.

Я влетел в гараж, вскочил в первую попавшуюся машину — ключи, как нарочно, торчали в замке зажигания. Двигатель взревел, отзываясь эхом в каменных стенах. Я вырулил из ворот, едва не зацепив зеркалом бетонный столб, и вжал педаль газа в пол.

Первым делом — ее телефон. Я набрал номер, прижав аппарат к уху так, что он впивался в кожу. Длинные, бесконечные гудки. Один. Два. Пять. Потом — бездушный голос автоответчика: «Абонент временно недоступен…» Черт! Черт возьми, Лида, возьми трубку!

Я объехал весь периметр парка, заглядывая в каждый подозрительный просвет между деревьями, в каждый темный уголок у скамеек. Ничего. Только парочки влюбленных да случайные прохожие. Затем рванул на нашу старую квартиру к бабе Рае. Стучал в дверь кулаком, пока из соседней квартиры не вышел раздраженный мужчина и не сообщил, что бабушка уехала к родне, а квартира пустует. Я звонил в домофон её дома, где она раньше жила с мамой, кричал в черную дыру переговорного устройства — в ответ была лишь гробовая тишина.

Я носился по городу, как сумасшедший, ведя машину почти на автомате. Прочесал все «наши» места: то самое кафе, где мы впервые столкнулись, булочную за вокзалом, где она смеялась, вытирая вишневый сок с подбородка, сквер. Я всматривался в лица прохожих, в окна проезжающих машин, пока глаза не начинали болеть. Ничего. Она исчезла. Растворилась в вечернем городе, словно ее и не было.

Отчаяние начало подбираться к горлу, холодное, тошнотворное, сжимающее легкие. Где она? Куда она могла деться одна, ночью?

В этот момент зазвонил мой телефон. Макс.

— Ну что, Ромео, нашел свою Джульетту? — голос друга звучал непривычно серьезным, без обычной доли шутливости.

— Нет, черт возьми, нет! — выдохнул я, и с силой ударил ладонью по рулю, заставляя машину вильнуть. — Объехал весь город! Ее нигде нет! Телефон не отвечает!

— Так он и не ответит, — Макс тяжело вздохнул. — Она оставила его дома. Валялся на кровати.

Оставила телефон. Значит, она не просто не брала трубку. Она намеренно отрезала себя от мира. От меня.

— Тогда что мне делать? — в моем голосе прозвучала несвойственная мне, детская беспомощность.

— Тогда хватит метаться, как муха с оторванной головой, — его тон стал жестким, командирским. — Езжай домой. Немедленно. Будем искать по-взрослому.

Я не стал спорить. В его голосе была та самая деловая хватка, которая означала, что план уже есть. Я развернулся и на всей скорости помчался обратно в поместье, нарушая все правила и не глядя на светофоры.

В моей комнате уже пахло крепким кофе и напряженной работой. Макс сидел за компьютером, его пальцы порхали по клавиатуре. На нескольких мониторах были открыты окна с интерфейсом городской системы видеонаблюдения.

— Подключился к городским камерам, — бросил он, не отрываясь от экрана.

— Смотрим маршрут от парка. — сказал я.

Мы прокручивали записи, переключаясь с одной камеры на другую, выстраивая цепочку ее перемещений. И вот, наконец, я увидел ее. На записи с камеры на центральной площади. Она шла, сгорбившись, опустив голову, такая маленькая и беззащитная в потоке вечерних прохожих. А потом к ней подошла какая-то девушка. Они о чем-то коротко поговорили, и Лида… Лида пошла с ней. Добровольно!

— Стой! — я ткнул пальцем в экран, едва не опрокинув чашку с кофе. — Кто это?

Макс увеличил изображение. Лицо девушки было размытым из-за плохого разрешения, но черты угадывались.

— Увеличивай! Пробивай по базе! — потребовал я, чувствуя, как в груди загорается крошечная, но такая важная искра надежды.

Макс что-то быстро печатал, подключившись к какой-то служебной базе данных. Прошло несколько томительных минут, пока он, наконец, не обернулся ко мне.

— Екатерина Соколова. Бывшая коллега Лиды по магазину. Живет в старом районе, дом 42 по улице Садовой.

Адрес. У меня в руках был адрес.

— Я поеду!

— Ну раз коллега, то ничего плохого не случится. Поедешь утром. — предложил Макс.

С первыми лучами солнца, едва небо начало светлеть, я был уже на ногах. Я не стал ждать, не стал звонить, предупреждать. Я просто сел в машину и поехал по тому адресу, что мы вчера нашли. Улица Садовая, 42. Старый, немного обшарпанный дом с облупившейся краской.

Я поднялся на нужный этаж, сердце колотилось так, будто я бежал марафон. Постучал в дверь. Внутри послышались шаги, щелчок замка, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось сонное, настороженное лицо той самой девушки — Кати.

— Мне нужна Лида, — сказал я без предисловий. Голос мой звучал хрипло от недосыпа и напряжения.

Ее глаза округлились от удивления, потом в них мелькнуло что-то вроде страха, но она попыталась взять себя в руки. — А ее… ее здесь нет, — она произнесла это слишком быстро, слишком неестественно. Соврала.

Я не стал спорить. Я просто уперся плечом в дверь, цепочка натянулась и с треском лопнула. Дверь распахнулась. — Лида! — мой крик прокатился по маленькой, тесной прихожей. — Лида, выходи! Я знаю, что ты здесь!

Катя отшатнулась, испуганно ахнув. И в этот момент из глубины коридора, из-за угла, показалась она. Бледная, в чужом, слишком большом халате, с растрепанными волосами и огромными, полными ужаса и укора глазами.

— Макар… — ее голос был тихим, прерывистым. — Катя, впусти его. Все нормально.

Катя, все еще напуганная, отступила, пропуская меня внутрь. Я шагнул через порог, не сводя с Лиды глаз. Она была жива. Цела. Стояла передо мной.

— Поехали домой, — сказал я, стараясь говорить как можно мягче, хотя внутри все еще бушевало.

Она покачала головой, ее губы дрогнули. — Нет. Я туда не вернусь. Никогда.

В ее глазах читалась такая решимость, что спорить было бесполезно. Но я не мог оставить ее здесь, в этой клетушке, на попечение какой-то подруги.

— Ты не будешь жить по подругам, — заявил я, и в моем голосе прозвучала та самая железная нота, которую я унаследовал от отца. — Значит, поехали к нам домой.

Я протянул ей руку. Не командуя, а предлагая. Она посмотрела на мою ладонь, потом на мое лицо. В ее глазах шла борьба. Страх, обида, усталость… и что-то еще. Что-то, что заставляло надеяться.

Наконец, она медленно, нерешительно, положила свою маленькую, холодную ладонь в мою. Я сжал ее пальцы, чувствуя, как что-то тяжелое сваливается с моих плеч.

Мы молча вышли из квартиры, оставив Катю в растерянности стоять в дверях. Я повез ее не в поместье. Я повез ее в другое место. В квартиру в самом центре города, на верхнем этаже нового элитного дома с панорамными окнами от пола до потолка. Я никогда не приводил ее сюда. Никогда не говорил о ней.

Когда мы зашли внутрь, и автоматические шторы плавно поднялись, открывая вид на просыпающийся город, Лида замерла на пороге. Ее глаза блуждали по просторной гостиной с дизайнерским ремонтом, по сияющей кухне-столовой, по виду на реку и крыши домов.

— У тебя… у тебя такая квартира… — она прошептала, и в ее голосе было неподдельное изумление. — А ты жил с отцом?

Я подошел к ней, все еще не отпуская ее руку. — Я жил с ним, потому что там жила ты, — тихо сказал я. — До этого я же с тобой снимал ту квартиру у бабы Раи. Помнишь?

Она повернулась ко мне, и в ее глазах вдруг промелькнула знакомая искорка — та самая, что была у нее, когда она смеялась над моими шутками в парке. — Тебе надо было сразу признаться, что у тебя такая квартира, — она вдруг рассмеялась. Слабый, уставший, но самый настоящий смех. — Может, я бы на тебя не так злилась.

Переезд в квартиру в центре стал нашим новым началом. Странным, вынужденным, но началом. Я перевез все вещи Лиды, и это был самый напряженный визит в отчий дом за всю мою жизнь.

Когда я заехал за ее чемоданами, в особняке царила гробовая тишина. Не та торжественная, что бывала раньше, а тяжелая, давящая. В гостиной, сидя в кресле у камина с нераскрытой газетой на коленях, сидел отец. Он выглядел постаревшим на десять лет, его плечи были ссутулены, а взгляд уставшим и пустым. Он даже не поднял глаза, когда я проходил мимо.

Горничная, помогавшая мне собрать вещи Лиды, на мои вопросы ответила шепотом, оглядываясь на дверь. — Светлана Сергеевна съехала сегодня утром. Вещи забрала. Сильно поругались с Виктором Петровичем… Свадьбу отменили.

От этих слов у меня похолодело внутри. Я знал, что скандал был жестоким, но до такого… Я просто кивнул, забрал последнюю сумку и уехал, чувствуя себя последним подлецом. Мы разрушили их жизнь. Ради своей правды.

Когда я вернулся в нашу новую квартиру, Лида сидела на широком подоконнике, обняв колени, и смотрела на город. Я подошел к ней, сел рядом и тихо рассказал, что видел.

— Она была с ним так счастлива, — задумчиво, больше сама для себя, сказала Лида. В ее голосе не было злорадства, только глубокая, щемящая грусть.

— Я тоже был в шоке, что они устроили такой цирк, — признался я, обнимая ее за плечи. — Но они взрослые люди. Помирятся. Наверное.

Она покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то тяжелое. — У них через неделю должна была быть свадьба, Макар.

— Я знаю, — я вздохнул. — Но я не уверен, что мы можем что-то изменить. Прости.

Она ничего не ответила, просто прижалась ко мне плечом. И на этом разговор закончился.

А потом началось самое странное. Каждое утро Лида просыпалась бледная, с зеленоватым оттенком кожи. Ее тошнило даже от запаха свежесваренного кофе, который она раньше обожала, ее теперь выворачивало наизнанку. Она не могла смотреть на еду до самого обеда, а потом лишь ковырялась вилкой в тарелке, заставляя себя сделать пару глотков.

Я списывал все на стресс, на пережитый шок. Но дни шли, а лучше не становилось. Наоборот. Я видел, как она тает на глазах, как тени под глазами становятся все темнее.

— Слушай, это уже ненормально, — не выдержал я однажды утром, когда она, побелев, выскочила из-за стола от запаха тоста. — Давай съездим в больницу, проверимся? Я не хочу спорить. Мы едем, и все тут!

Она вышла из ванной, опустив голову, и тихо ответила, не глядя на меня. — В моем состоянии… мне не помогут врачи.

Меня будто током ударило. В ее голосе была такая странная, отрешенная уверенность. — В каком состоянии? — я подошел к ней, пытаясь поймать ее взгляд. — Ты была у врача? Лида, что с тобой? Что они сказали? — Во мне нарастала паника. Худшие сценарии проносились в голове.

Она покачала головой, все так же глядя в пол. — Они сказали… что эта проблема скоро решится. Нужно лишь немного подождать.

— Какой бред? — я не сдержался, голос сорвался на повышенные тона. — Как она решится сама собой? Так, все, одевайся, сейчас же едем в больницу!

Тогда она наконец подняла на меня глаза. И в них не было ни страха, ни отчаяния. Было что-то другое. Что-то глубокое и пугающее своей тайной. Она медленно подошла ко мне так близко, что я почувствовал запах ее шампуня, и осторожно взяла мою руку. Ее пальцы были холодными.

— Она решится сама, — повторила она тихо, почти шепотом. — Совсем скоро.

И она положила мою ладонь себе на живот. Через тонкую ткань ее домашней футболки я почувствовал тепло ее кожи.

— У нас будет ребенок, Макар, — сказала она, и в ее голосе прозвучала такая нежность и такой ужас одновременно, что у меня перехватило дыхание.

Мир остановился. Звуки города за окном исчезли. В голове была полная, оглушительная пустота. Потом она заполнилась водоворотом чувств. Шок — оглушающий, парализующий. Восторг — дикий, первобытный, от которого захватило дух. Ужас — леденящий, от осознания всей ответственности, всех проблем, которые это принесет.

Но сквозь весь хаос, сквозь все страхи и сомнения, прорвалось главное, самое сильное и самое простое чувство. Счастье. Безумное, всепоглощающее, абсолютное счастье.

Я не смог вымолвить ни слова. Я просто притянул ее к себе, обнял так крепко, что она взвизгнула, и прижал к своей груди, чувствуя, как бешено колотится мое сердце. Я закрыл глаза и прижался губами к ее волосам.