Глава 30

Лида

Жизнь медленно, но верно обретала новые, прочные очертания, как проявляющаяся фотография. Каждый день приносил что-то свое: новое ощущение в теле, новый предмет в нашем общем гнездышке. Мой живот уже был не просто намеком, а вполне заметным, округлым холмиком, который я невольно прикрывала рукой, когда задумывалась. Каждое утро я задерживала ладонь на нем, замирая в ожидании. И оно приходило — тихое, но настойчивое шевеление, похожее на трепет крыльев бабочки изнутри. Это было настоящее чудо, живое и ощутимое, которое затмевало все прошлые страхи, как солнце затмевает уличные фонари.

Макар пропадал на работе с Максом с утра до вечера, но возвращался не изможденным, а заряженным энергией. Усталость была здоровой, творческой. Его глаза горели, а рассказы о новых контрактах, о трудностях и победах их небольшой, но амбициозной фирмы звучали искренне, по-настоящему, без привычного высокомерия или скуки. Мы строили свою крепость. Не из денег отца, а из своего потраченного времени, своих нервов, своей веры друг в друга. Кирпичик за кирпичиком.

Но в стенах этой крепости зияла одна брешь. Молчание мамы. Оно тяготило меня, как незаживающая рана, которая ноет при смене погоды. Я винила себя каждый день. Винила за ее разрушенное счастье, за тот свет, что погас в ее глазах из-за нас. За свадьбу, которая не состоялась.

И вот, в один из относительно спокойных дней, набравшись смелости, словно перед прыжком с обрыва, я набрала ее номер. Трубку взяли только после пятого гудка, и в тишине на другом конце я услышала ее сдержанное дыхание. — Мама, это я, — прошептала я, сжимая телефон так, что пальцы побелели. — Давай встретимся? Пожалуйста! Хотя бы ненадолго.

Мы встретились в маленьком, уютном кафе с запахом свежей выпечки, всего в паре кварталов от нашего дома. Когда мама вошла, мое сердце упало. Она выглядела постаревшей на десять лет. На ее лице лежала печать усталости, а движения были натянуто-собранными, будто она боялась рассыпаться. Но когда ее взгляд скользнул по моему лицу, а затем опустился вниз, к моему животу, аккуратно вырисовывавшемуся под мягким свитером, вся ее напускная холодность растаяла, словно иней на стекле под утренним солнцем. Ее глаза округлились, наполнились влагой, в них смешались шок, боль и какая-то новая, хрупкая нежность.

— Лидочка… — она медленно подошла к столику, не сводя с меня глаз. — Это… это же…

— Да, мама, — я улыбнулась, и улыбка вышла кривой, потому что в горле стоял ком. — Скоро у тебя будет внук или внучка.

Она не села. Она просто опустилась передо мной на колени прямо на прохладный кафельный пол, не обращая внимания на удивленные взгляды других посетителей, и обняла меня за талию, прижавшись щекой к округлившемуся животу. Ее плечи затряслись от беззвучных, глубоких рыданий, которые, казалось, вырывались из самой глубины души.

— Прости меня, дочка… Я была слепа, глуха… Я так боялась за тебя, что не увидела самого главного… Прости меня, родная…

В тот день мы просидели в кафе несколько часов, за двумя чашками давно остывшего чая. Мы плакали, смеялись сквозь слезы, говорили обо всем и ни о чем одновременно. С того дня мама стала частой и желанной гостьей в нашей квартире. Она привозила домашние пироги, от которых пахло детством, вязала крошечные, смешные пинетки, сидя на нашем диване, и часами могла рассказывать мне истории о моем собственном младенчестве. Ее присутствие наполняло дом тем самым теплом и уютом, которого так не хватало среди интерьера и панорамных окон.

Все было почти идеально. Почти. Казалось, мы залатали последнюю прореху в нашем счастье.

Однажды днем, когда мама ушла в магазин за продуктами, а Макар был на важной встрече, в квартире раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Я, убаюканная покоем, лениво подошла к глазку — и замерла, почувствовав, как кровь стынет в жилах. За дверью стояла Ирина. Та самая. Безупречная, как с обложки, в идеально сидящем дорогом пальто, с холодной, отточенной красотой, которая вдруг показалась зловещей.

Сердце бешено заколотилось, призывая не открывать, но я повернула ручку. Глупо было прятаться, как мышь.

Ирина вошла без приглашения, ее взгляд скользнул по прихожей, по интерьеру, с легкой, презрительной оценкой. — Милая Лида. Какое милое, уютное гнездышко, — ее голос был сладким, как засахаренный яд, и таким же липким.

— Что тебе нужно, Ирина? — спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я почувствовала себя школьницей перед строгой учительницей.

— Просто поговорить. По-женски, — она прошла в гостиную, не снимая пальто, и опустилась на наш диван с таким видом, будто восседает на троне. — Видишь ли, я больше не могу носить это в себе. Тут такая идиллия, а ты живешь в сладком неведении. Макар встречается со мной. Да-да, — она увидела мое немое потрясение. — Тайно, конечно. Уже несколько недель.

У меня перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами, закружилась, как карусель. — Что?.. Ты врешь, — выдохнула я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— О, милая, наивная девочка, — она мягко, почти жалостливо рассмеялась. — Зачем мне врать? Мы с Макаром… у нас настоящая любовь. Та самая, о которой ты, наверное, читала в своих книжках. Страсть, которую невозможно контролировать. А все это, — она изящным жестом обвела пространство, включив в него меня и мой живот, — Это просто… недоразумение. Чувство долга. Ты и твой ребенок… вы стали для него цепями. Он хочет быть со мной, он сходит по мне с ума, но не может тебя бросить в таком… положении. Это жестоко по отношению к нему, не находишь? Держать его на поводке из жалости?

Каждое ее слово было точно отточенным лезвием. Они вонзались в самое сердце, оставляя за собой ледяную пустоту. Я чувствовала, как темнеет в глазах, а в ушах поднимается оглушительный, нарастающий гул, словно я стою под водопадом. И вдруг, сквозь этот гул, прорвалась острая, пронзительная, спазмирующая боль внизу живота. Она была такой сильной, что я невольно вскрикнула, схватившись за него руками. И почувствовала, как по внутренней стороне бедер что-то теплое и влажное медленно стекает вниз.

Ирина наблюдала за мной с холодным, клиническим любопытством, словно за подопытным кроликом. — Ой-ой-ой. Нервы, что поделать. Беременным противопоказаны волнения.

Я не помню, как доползла до телефона, как набрала номер скорой. Пальцы не слушались, цифры расплывались. Помню только искаженное ужасом лицо мамы, которая как раз вернулась с покупками и застыла на пороге, роняя пакет с яблоками. И помню всепоглощающий, животный страх. Не за себя. А за маленькое, беззащитное существо внутри, которое вдруг затихло, перестало шевелиться, словно прислушиваясь к тому хаосу и боли, что царили снаружи.

Когда меня увозили на каталке, мельком увидела, как Ирина, поправив идеальную прядь волос, с тем же ледяным спокойствием выходила из квартиры, как будто только что зашла на минутку обсудить погоду. И последнее, что я почувствовала перед тем, как двери лифта захлопнулись, отделив меня от прежней жизни, была не физическая боль. А абсолютная, всепоглощающая, леденящая душу пустота.

Сознание возвращалось ко мне медленно, как сквозь толщу мутной, холодной воды. Сначала я почувствовала нерезкую, тянущую боль внизу живота. Потом услышала монотонный писк какого-то прибора. Пахло антисептиком и стерильной чистотой. Больничная палата.

Я боялась открыть глаза. Боялась вспомнить. Но кошмар уже накатывал, как лавина: холодная улыбка Ирины, ее слова, пронзительная боль, испуганное лицо мамы…

Из горла вырвался тихий стон. И тут же чья-то теплая, сильная рука сжала мою ладонь.

— Лида… Я здесь, все хорошо. Я с тобой!

Это был его голос. Хриплый от усталости, но такой родной. Я медленно, с трудом разлепила веки. Свет был неярким, но все равно резал глаза. И тогда я увидела его. Макар сидел на стуле у моей кровати, склонившись ко мне. Его лицо было осунувшимся, под глазами темные круги, щетина покрывала щеки и подбородок. Но в его глазах, красных от бессонницы, горело такое облегчение, такая бесконечная нежность, что у меня снова выступили слезы.

— Малыш… — прошептала я, и голос мой был слабым и сиплым. — С малышом все…?

— Все хорошо, — он тут же ответил, еще крепче сжимая мою руку. Его пальцы были такими теплыми, такими живыми. — Все в порядке. Врачи все проверили. Просто… сильный стресс. Тебе нужен покой. Абсолютный.

От этих слов что-то надорвалось внутри. Сильный стресс, Ирина. Ее холодные, безжалостные слова поплыли перед глазами снова. Под действием капельницы, под действием этой жуткой слабости, сдерживать эмоции было невозможно.

— Она приходила… Ирина… — я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. — Она сказала… что вы встречаетесь. Тайно. Что я… что мы с ребенком тебе мешаем. Что это долг, а не любовь…

Я выпалила это все одним духом, срывающимся, плачущим шепотом, не в силах смотреть на него. Ждала оправданий, увиливаний, может, даже гнева.

Но он не выдернул руку. Не стал оправдываться. Он просто слушал, а когда я замолчала, истощенная, он наклонился ко мне и очень тихо, но очень четко сказал.

— Все, что она сказала это ложь. Гнусная, подлая клевета. От первого до последнего слова.

Я открыла глаза, встречая его взгляд. В нем не было ни капли лукавства. Только чистая, обжигающая правда и боль за ту боль, что причинили мне.

— Но… почему? — прошептала я.

Он тяжело вздохнул, проводя свободной рукой по лицу. — Потому что отец… Он ко мне приходил. Неделю назад. Предлагал сделку. Вернуться в бизнес, предлагал получить доступ ко всем счетам, полную поддержку. При одном условии. — Макар на секунду замолчал, его челюсть напряглась. — Оставить тебя. Сказать, что это была ошибка. Он думал, что я соглашусь ради денег, ради власти. Ради легкой жизни.

У меня в груди все сжалось. — И… что ты сказал?

Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый огонь упрямый, гордый, настоящий. — Я сказал ему, чтобы он шел к черту. Что мне не нужны его деньги, если цена за них ты. Что ты и наш ребенок это единственное, что имеет для меня значение. Ирина, видимо, узнала об этом. И решила добить тебя сама. По-женски. Ударить в самое больное.

Его слова падали, как капли чистого родника на обожженную землю. Они смывали ту грязь, тот яд, что влила в меня Ирина. Я смотрела на него, на его усталое, но такое честное лицо, и верила. Верила каждому слову. Потому что иначе и быть не могло.

Я кивнула, слабо сжав его руку в ответ. Доверие вернулось, тепло разлилось по телу, согревая даже холодные пальцы.

Но расслабляться было рано. Врачи были непреклонны. Угроза сохранялась. Мне прописали строгий постельный режим, капельницы, полный покой. Выписка была делом неблизкого будущего.

И Макар… Макар стал моей скалой. Он приходил каждое утро, как на работу. Приносил мне книги, которые мы читали вслух, включал мою любимую музыку, кормил меня с ложечки, когда я была слишком слаба. Он мог часами просто сидеть рядом, держа меня за руку, пока я дремала. Он разговаривал с моим животом, рассказывал какие-то нелепые истории, и однажды я почувствовала в ответ сильный толчок, не такой как раньше, теперь его видел Макар. Мы переглянулись, и на его глаза навернулись слезы. Настоящие, мужские, скупые.