Глава 23

Кайрат

Свет давит на веки, как будто кто-то поставил прожектор прямо в лицо. Сквозь мутную пелену я слышу шум. Писк. Шорох. Голоса. Один из них — знакомый. Тихий. Спокойный. Женский.

— …у него ресницы дрогнули. Он просыпается.

Я моргаю. Веки тяжелые. Как будто цементом залили. Пытаюсь вдохнуть — воздух рвется сквозь горло тяжело. Сухо. Жестко. Все внутри — как после боя. Как будто не операцию пережил, а снова выходил в клетку и принял на себя весь урон.

— Кай, ты меня слышишь?

Ее голос. Снежок. Улыбка сама по себе растягивает сухие губы.

Я поворачиваю голову. Медленно. С усилием. И вижу ее.

Она сидит рядом. Волосы собраны, в голубых глазах свет. Настоящий. Чистый. Такой, что почти больно.

— Привет, — выдыхает она. — Ты справился.

Я щурюсь, пытаясь разлепить губы. Не слушаются.

— Не надо этого, — хриплю с трудом. — Герой я только во сне.

Снежок улыбается.

— Значит, спи чаще.

Я качаю головой. Или просто думаю, что качаю — мышцы будто отключились. Хочется провалиться обратно, но она держит меня на грани. Как якорь.

— Воды…

— Сейчас.

Снежок подает мне пластиковый стакан, прижимает к губам. Я отпиваю. Вкус мерзкий, но становится легче.

— Сильно болит? — спрашивает она вкрадчиво.

— Ничего не болит, — смотрю ей в глаза и даже практически не вру. — Обезбол, наверное.

— Выглядишь все равно неплохо. Могло быть и хуже.

Я подозрительно прищуриваюсь.

— Ты флиртуешь с инвалидом, Снежок?

Она фыркает.

— А ты не инвалид, а просто дурак.

— Вот спасибо, — бурчу, демонстративно отворачиваясь к окну.

— Не за что, — усмехается Мэри, незаметно тянется ко мне и неожиданно разглаживает пальцем нахмуренные брови. — Хватит огрызаться, я же знаю, что ты не такой.

Меня будто молнией прошибает. Эта мягкость — хуже любого удара. Я не знаю, что с ней делать. Я не умею ей противостоять и теряюсь на мгновение, скидывая всю свою броню.

В этот момент заходит медсестра. За ней — врач.

— Ну что, наш боец проснулся? — улыбается врач. — Прекрасно. Все прошло на отлично. Организм отреагировал хорошо. Реакции в норме, давление терпимо. Молодец.

— А вы переживали, — ворчу.

— Конечно. С твоими показателями это был большой риск. Но все прошло хорошо, а победителей не судят, — врач смотрит на меня поверх очков. — Теперь — главное: никакого экстрима. Ни стресса, ни физической нагрузки. Организм ослаблен. Ему нужно время, чтобы восстановиться.

— Сколько времени?

— Минимум неделя покоя. Никаких встрясок. Потом контрольные анализы. И да, — он кивает в сторону Мэри. — Ваша сестра — молодец. Была с вами все время.

Я резко перевожу взгляд на нее. Снежок не смотрит на меня. Просто улыбается врачу и кивает. Прежде чем уйти, он останавливается у двери, словно вспомнил:

— Ах да. Ваш отец уже на операционном столе. Все идет по плану. Бригада опытная. Риск минимальный.

Хочу фыркнуть. Сказать, что мне плевать. Но краем глаза вижу, как Мэри замирает, как едва заметно сжимаются ее пальцы на простыне — и решаю промолчать. Ведь для нее это важно. Пусть так. Смотрю в потолок. Глотаю воздух. Пусть думает, что я спокоен.

— А теперь плохая новость, — добавляет врач. — Вам придется задержаться у нас на пару дней. Наблюдение, восстановление.

— Не могу тут лежать, — сразу воспринимаю в штыки. — У меня дома брат маленький. И вообще... — бросаю взгляд в сторону Снежка. — У меня вон какая сиделка. Она за мной присмотрит. Правда же?

— Правда, — улыбается она и по инерции поглаживает мою руку, и внутри на секунду становится тихо.

Врач хмыкает, не спорит.

— Вечером посмотрим.

Они уходят. Мы остаемся вдвоем.

— Почему не ушла? — шепчу я. — Могла отдохнуть.

— Ага. И оставить тебя здесь одного? А если бы ты пришел в себя и подумал, что остался один? — она усмехается. — Не дождешься.

Я провожу взглядом по ее лицу. Мягкие черты, но взгляд твердый. Решимость у нее в глазах такая, что даже меня выбивает из равновесия.

— Я правда думал, что ты свалишь. После всего, что было…

— Не свалю, — с деланным равнодушием пожимает плечами. — Да и не было ничего.

Тишина между нами натягивается, как канат.

— Мне страшно было, — вдруг говорит она. — Когда ты начал задыхаться перед наркозом… Я думала, это все. Что ты не вернешься.

Мои пальцы находят ее и переплетаются в замок.

— Я тоже думал, — признаюсь я. — Но потом…

— Что?

— Увидел тебя. Перед глазами. И все наладилось. Я решил, что хочу остаться.

Мэри не отвечает. Просто сильнее сжимает мою руку. Тепло от ее пальцев пробегает по коже, как ток.

— Просто… останься со мной, — шепчет она.

— Я пытаюсь, — выдыхаю. — Ради брата. Ради тебя.

Она улыбается. Склоняется ближе и неожиданно целует меня в уголок губ. Быстро. Почти невесомо.

Я замираю. Смотрю на нее. Говорю первое, что приходит в голову:

— Ты соскучилась?

— Да. По тебе, — отвечает она с улыбкой, но не отпускает мою руку.

И мне становится легче. Спокойнее. Как будто я действительно все сделал правильно. И теперь все будет иначе.

Свет лупит прямо в глаза, но я не жалуюсь. Мужественно терплю все неудобства, чтобы побольше побыть с этой девушкой наедине.

Снежок устраивается рядом со мной на кровати, как будто, так и надо. Без объяснений. Без разрешений. И я не выгоняю.

Она протягивает мне книгу. Я морщу лоб:

— Серьезно?

— Да. Хватит ворчать. Почитаю тебе, как маленькому, может тогда ты согласишься поспать.

— Лучше уже бейсбольной битой огрей, — закатываю я глаза.

— Все, слушай молча, — ухмыляется она и начинает читать.

Ее голос нежный и мягкий, обволакивает меня, как облако. Превращаюсь в лужу и утекаю от каждой интонации. Но, спустя несколько страниц я все-таки проваливаюсь в дремоту.

Просыпаюсь — она все еще тут. Рядом. Но уже на кресле около кровати. Уснула, подперев щеку ладонью. И мне снова становится спокойно внутри.

— Ты слишком рядом, Снежок, — шепчу почти неслышно. — Слишком...

— Но ты ведь не прогоняешь, — ее голос пропитан улыбкой, хотя глаза все еще закрыты.

Я усмехаюсь. Она и спит очень чутко.

— Доброе утро, Кусака.

— Уже начинаешь с оскорблений? — бурчу, но без злости.

Она подает мне воду, поправляет подушку. Все это делается без слов, с какой-то природной мягкостью. Я будто снова в детстве, когда мама, уставшая после смены, все равно приносила мне чай, гладила по волосам. Я ненавижу эту ассоциацию. Потому что она греет.

— Ты ужасно выглядишь, — говорит Снежок, садясь ближе.

— Комплимент от тебя приятен, как удар по почкам.

— Я старалась.

С каждой минутой она будто становится ближе. Приносит с собой свет, который я сначала игнорирую, а теперь не могу отказаться.

Я позволяю ей кормить меня с ложки, но все же морщусь из вредности.

— Притворяешься, будто тебе не нравится, — подает очередную ложку бульона. — А сам не отказываешься.

— Потому что мне лень сопротивляться. И ты слишком настойчивая.

— Ах, настойчивая!

Она смеется. Ее смех — мягкий, живой, настоящий. И почему-то он остается у меня внутри дольше, чем нужно.

Потом мы сидим в тишине. Минуту, может две. Снежок наблюдает за мной, будто чего-то ждет. Потом тихо спрашивает:

— А твоя мама… какая она была?

Я замираю. Внутри сразу поднимается щемящее напряжение. Хочу отмахнуться, сменить тему, но не могу. Не с ней. В благодарность за поддержку, мне хочется дать ей немного откровений. Приоткрыть свою броню.

— Я не люблю говорить об этом, — сразу обозначаю границы. — Но раз ты спросила…

— Пожалуйста, Кай, — Снежок смотрит на меня глазами Кота из Шрека. — Я хочу узнать тебя чуть лучше.

— Хочешь знать, какой я был раньше? — усмехаюсь и откидываюсь на подушку.

Мэри не отвечает, просто кивает. Смотрит прямо. Не отводит взгляд. А я наоборот перевожу свой на потолок.

— Когда отец бросил нас, маме пришлось устроиться на работу. А потом и на две, чтобы нас прокормить, — слова даются тяжело и отражаются тупой болью в груди. — Не выдержав нагрузки, она заболела, но денег, чтобы лечиться не было. Отец забыл про нас, словно мы и не существовали вовсе.

— Как же так? — всхлипывает Снежок.

— Я не знаю. Мы не общались. Но я видел, как страдала мама. Она угасала на моих глазах. С каждым днем из красивой и счастливой женщины она превращалась в жалкую оболочку.

Я чувствую, как мой голос становится тише.

— Я не смог ее спасти. В силу возраста многого не понимал. Я поклялся быть сильным ради Ахмета. Но внутри поселилась пустота. Понимаешь?

Снежок медленно накрывает мою ладонь своей. Говорит так же тихо:

— Там не пусто. Просто ты не хотел ничем наполниться.

Я не спорю. В конце концов это совсем не важно.

— Твоя очередь рассказать о себе.

Молчание. Она не торопится. Не жмет. И это обезоруживает сильнее, чем любой крик.

— А у меня все было… по-другому, — вздыхает Снежок. — Лет до десяти я росла в постоянной гонке матери за благополучием. А потом она вышла замуж за Закира и у меня неожиданно появился отец.

Слышать это неприятно, даже немного больно, но я не подаю вида.

— Мама всегда требовала от меня быть идеальной, чтобы всем нравиться, а отец позволил быть собой. Танцевать. Это моя жизнь, единственный глоток свободы за прутьями золотой клетки.

Я смотрю на нее, и вижу в глазах не только храбрость, но и усталость. Такую же, как во мне.

— Я тебе верю, — выдыхаю я. — Не знаю, почему. Но верю.

Снежок чуть улыбается. Тянется ближе. Лицо совсем рядом. Я ощущаю ее дыхание, оно щекочет кожу, будоражит. Глаза — открытые, уязвимые, теплые. Я не думаю. Я двигаюсь сам.

Наши губы соприкасаются — осторожно, будто впервые в жизни мы не воюем, а ищем что-то настоящее. Осторожно соединяем наши разбитые жизни в одну целую. Ее ладонь ложится на мою шею, а у меня под кожей будто ток курсирует. Никаких масок. Никакой злости. Только она. Только мы. И я не хочу, чтобы это останавливалось.

Но дверь резко распахивается и Снежок отпрыгивает от меня с проворностью маленькой обезьянки.

— Что здесь происходит? — В палате появляется Луиза. Ее-то кто звал? — Мэри? Ты что здесь забыла?

— А ты? — парирует она. И я в общем согласен.