Глава 12

Гас

Матрёшка не берёт трубку. Ни с первого раза, ни со второго, ни с шестого. Ками взглядом высверлила дупло в моём виске, в котором уже счастливо живут белки, а долбанная русская всё никак не соизволит ответить на звонок. Неужели, блядь, так сложно ткнуть в зелёную кнопку и сказать: «Я дома, отвези свою не вовремя появившуюся девушку и поднимайся ко мне в спальню, устроим ковбойское родео до седьмого пота».

Но это, конечно, при самом лучшем раскладе. Сейчас меня бы устроило и простое «Я дома». Не могла же она быть серьёзной, когда говорила, что поехала на встречу с папиком. Если уж я чего и понял за эту пару дней, что солдат Джейн скорее руку себе отгрызёт, чем станет спать с мужчиной за деньги. Подумать только, в двадцать три у неё был всего один. У них там в России со зрением беда, что ли? Гас-младший слюнявчик в её присутствии не снимает, да и не он один.

Выруливаю во двор Камиллы и снова набираю матрёшкин номер. Уже в седьмой раз. Гудок, гудок, гудок. Хер тебе, Гас.

— Поднимешься? — Ками хлопает ресницами и выпячивает нижнюю губу, словно маленький обиженный ребёнок. Вот честно, сейчас мне совсем к ней не хочется. Хочется домой. Хочется отпустить пару колкостей в адрес матрёшки, чтобы посмотреть, как вспыхнут изумрудные глазищи, и как обнажатся её зубки в хищном оскале. Но с Камиллой так поступать нельзя. Мы не виделись и не разговаривали четыре дня, а это нарушает первый пункт моего устава хорошего бойфренда: моя девушка не должна чувствовать себя ненужной. Поэтому треплю Ками по щеке и киваю.

Как только заходим в квартиру, Ками исчезает в душе, а я плюхаюсь на диван и включаю телек. Там говорящая голова рассказывает, что кофеин состоит из тех же веществ, что кокаин и героин, а самый длительный полёт курицы составил тринадцать секунд. Глаза косятся на зажатый в руке смартфон — тишина. Может, она, правда, на свидании. Внутри шевелится что-то гадкое и чёрное, неприятно скребущее в печени, и мне это жутко не нравится. Окажись матрёшка сейчас рядом, превратил бы её задницу ярко-красный тамбурин за то, что своим молчанием сеет в душе эти мерзкие споры. Ревную я, что ли? Пфф, разумеется, нет. Это обычная похоть, я хочу её трахнуть. Побывать в каждой части её тела, чтобы она навсегда запомнила свой номер два. А уж Гас-младший позаботится о том, чтобы она его не забыла.

Камилла появляется в гостиной в шёлковом халате и мягкой походкой направляется ко мне.

— Я так понимаю, ты не голоден?

— Не голоден, малыш, — лениво киваю и хлопаю ладонью рядом с собой. — Иди сюда, расскажи, чем занималась эти дни.

Ками застенчиво улыбается и идёт к дивану. Вот только рядом не садится, а опускается передо мной на колени и робко кладёт пальцы на молнию брюк.

— Хочешь взять в рот, малыш? — удивлённо приподнимаю брови.

Камилла краснеет, словно я только что надел ей на шею ожерелье из анальных шариков, и кивает. Жду, когда младший начнёт брызгать слюной от радости, но этого не происходит, как лежал вялым клубком, так и лежит. Ну не могу же я обижать даму своего сердца, если она хочет мне отсосать. Расстёгиваю молнию и засовываю ладонь в боксеры, сжимая младшенького у основания. Не помогает, он продолжает притворяться, что сдох.

Кладу руку на затылок Ками и толкаю её голову к члену.

— Требуется твоя помощь, малышка.

Камилла едва заметно морщит нос и обхватывает головку губами. Знаю, что она не любит делать минет, но я ведь её и не заставлял. Придерживаю младшего рукой, чтобы не опозорился, грохнувшись в обморок, с удовлетворением замечая, что он понемногу начинает твердеть. Откидываюсь головой на спинку дивана и закрываю глаза. Может быть, это и подло, представлять на месте Ками другую, но она ведь никогда об этом не узнает.

Да, я представлю матрёшку. Вспоминаю свои пальцы у неё во рту, её влажный, щекочущий кожу язык. Вот кто точно не краснеет, когда делает минет. И наверняка подключает зубы и берёт глубоко, до слёз из глаз и спазмов в горле.

— Соси сильнее, сучка, — хриплю, надавливая на мягкую макушку.

Где-то у моего паха раздаётся всхлип, но моё сознание выстраивает кирпичную стену, не желая возвращаться в реальность. Губы Сла-вы на моём члене, её тёплый язык облизывает разбухшую головку, её волосы стискивает моя рука, её стоны впитывают мои уши.

И вот когда я уже приближаюсь к финалу, глаза непроизвольно распахиваются, и желанный оргазм летит в тартарары, потому что я вижу, что Камилла плачет.

Убираю руку с её головы и поднимаю за подбородок.

— Эй, малыш, ты чего?

— Ты такой грубый, — всхлипывает она, — как животное. За что ты обзываешь меня?

Ну вот как ей объяснить, блядь, что это никак не связано с тем, что я её не уважаю?

— Я читала, что это может быть связано с психологической травмой.

Камилла вытирает слёзы с припухших губ и принимает вид заправского мозгоправа.

— Тебе нужна помощь, Гас. Возможно, это как-то связано с твоей матерью. Вот Кристиан Грей...

— Камилла, — как можно мягче произношу я, хотя Бог свидетель, для меня это нелегко, потому что от её слов младший впал в кому. — Если ты пытаешься заставить меня пойти к психологу лишь потому, что мои сексуальные пристрастия отличаются от твоих, то лучше не стоит. Я не считаю себя ненормальным. Ты прекрасно знаешь, каких трудов мне стоит корчить из себя Кристофера Робина перед отцом, чтобы ещё дополнительно кастрировать меня надуманными этическими рамками в постели. Я, милая, люблю трахаться в разных позах, не брезгую анальным сексом и обожаю глубокий минет. У тебя появится повод нервничать, если я начну называть тебя сучкой на людях, перестану открывать тебе дверь или подниму на тебя руку. А до тех пор, блядь, не смей называть меня животным и говорить, что у меня проблемы с головой. Это на твоём складе сексуальных фантазий висит заржавевший амбарный замок.

В глазах Ками снова начинают сверкать слёзы, но в данный момент мне плевать. Хороню труп Гаса-младшего в трусах, дёргаю молнию и встаю.

— Ты куда? — пищит Ками, поднимаясь следом.

— Домой, — отвечаю хмуро, направляясь к двери.

— Заедешь завтра?

Киваю и захлопываю дверь. Цвет настроения — говно.

Заезжаю в супермаркет и прихватываю бутылку бурбона, нужно успокоить нервы, чтобы не вломиться в комнату матрёшки и не выпороть её за то, что не отвечает на звонки. Но дома меня ждёт разочарование, Сла-вы нет. На часах половина десятого, а русская где-то шляется. Плюхаюсь в кресло, стоящее в гостиной, и опрокидываю в себя большой глоток огненной воды прямо из бутылки. Терпкая горечь царапает горло и бьёт мягким кулаком в голову. Лучше, но сегодня я хочу лечь в нокаут, поэтому следом заливаю ещё. И когда, блядь, всё стало так сложно? Я ведь был вполне себе счастлив и доволен жизнью, пока русский расписной сувенир не поставил всё с ног на голову. Не зря Россия столько сидела за железным занавесом, эту страну нужно пожизненно держать на карантине.

Врубаю телевизор, но не улавливаю ни одного слова, пока монотонно опорожняю бутылку. Ни намёка на скорое появление матрёшки. Неужели, и правда, нашла себе папика, и трахается сейчас на белоснежных простынях «Мариотта». Я слышал о таком. У цыпочек, которые подолгу носили пояс целомудрия, башню сносит, и они начинают торговать своей вагиной направо и налево, навёрстывая упущенные годы воздержания. Ну и сука же ты, матрёшка. Экран с головой коротко стриженной ведущей-лесбиянки расплывается перед глазами, и я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от пронзительного воя телефонного будильника. Шесть утра. Голова весит тонну, во рту, предварительно опорожнив в нём кишечники, сдохли хомяки, в ушах звенит.

С трудом поднявшись на ноги, иду на кухню и выпиваю литр воды. Силой мысли подавляю тошноту и тащусь в душ. Постояв под ледяным водопадом пятнадцать минут, заматываюсь в полотенце и выхожу в коридор. Блядь, я должен знать, ночевала она здесь или нет.

Распахиваю дверь в её спальню, но она пуста. И даже кровать заправлена. Стерва. Так сосала мой палец, словно участвовала в конкурсе на лучший минет с призовым фондом на пожизненное безбедное существование, а после уехала трахаться с каким-то ублюдком.

Собираюсь выйти, но в последний момент решаю проверить ванную. Последний призрачный шанс. Дёргаю дверь, едва не срывая её с петель, и каменею на пороге. Потому что запотевшая от ароматного пара стеклянная перегородка душевой не может скрыть два соблазнительных полушария и изящный изгиб поясницы. Младший оттряхивается, и как бешеный зомби, вылезает из могилы, оттягивая полотенце. Вода льётся на закалённое стекло, создавая манящую прозрачность, и я, как заворожённый, пялюсь на стройные ноги и мелькающий абрис высокой груди. «Уходи», — шепчет внутренний голос, — «она здесь, с ней всё в порядке, поговорите в машине». Но вот только моё либидо слышит ещё хуже Бетховена, поэтому я остаюсь стоять на месте.

Раздаётся вжик раздвигающейся перегородки, и меня ослепляет облако пара. Это даже хорошо, потому что вид обнажённой матрёшки для похмельного и неудовлетворённого меня — это слишком.

— Где ты была? — решаю обозначить своё присутствие.

В ответ слышится что-то русское, злое и шипящее, по содержанию очень напоминающее песню группы «Ленинград», которую часто крутят по местному радио.

— Какого чёрта ты здесь забыл? — рычит матрёшка, безуспешно пытаясь прикрыться, снятой с крючка, футболкой. Ага, полотенце-то находится прямо за мной. Блядь, какая же она красивая — скрипка Страдивари с лицом разъярённой богини.

Делаю шаг вперёд, нарочито медленно скользя взглядом по её покрытому каплями телу. Она вся передо мной как на ладони, только соски прикрыты руками и зажатая в пальцах футболка ненадёжно занавешивает то, что находится между бёдер. Интересно, какая она там: голая или не совсем?

— Хотел убедиться, что местные папики не затрахали тебя до смерти, — отрываю взгляд от её тела и сосредотачиваюсь на глазах.

— Затрахали так, что на ногах едва держусь, — шипит ведьма.

— Обожаю два члена сразу.

Лгунья. Или нет? Всё когда-то бывает в первый раз. Перед глазами живо встаёт картина, как матрёшка принимает два чужих болта, и я моментально зверею.

— Может, и третьим не побрезгуешь, — нависаю над ней, утыкаясь напряжённым членом в её влажное бедро.

— Гарантирую, Гас-младший достойно заменит двоих. А в заднице сойдёт и за троих.

Матрёшка теряет над собой контроль, скалит белоснежные клыки и руками бьёт меня в грудь, обнажая при этом соски.

— Убери от меня своего недомерка. Слышала, члену Тириона Ланнистера нужен дублёр, так ты бы сходил на кастинг.

Пиздец, как она меня заводит своим дерзким языком. Маленькая сексуальная язва.

— Мой Тирион тебе в рот не влезет, — рычу ей в лицо и толкаю к стене. Голая грудь матрёшки упирается в мою, царапая кожу твёрдыми сосками, через полотенце членом чувствую жар её кожи. Мой личный рай.

— К чёрту пошёл, — выдыхает матрёшка, выпуская в меня свою порцию сладкой отравы. Последняя нитка здравого смысла жалобной нотой разрывается в моей голове, а глаза заволакивает туман желания.

— Сука, — хриплю в её губы, — какая же сука, Сла-ва.

Запускаю пальцы в её мокрые пряди и, глубоко вздохнув, вгрызаюсь в порочный рот.

Матрёшка не остаётся в долгу, вонзаясь когтями мне в шею и рассекая кожу. В моей башке разрываются адреналиновые фейерверки, потому что её язык проникает мне в рот, обжигая током нёбо.

— Ублюдок, — посылает вибрацию мне в горло, доводя младшего до микроинсульта, и жадно присасывается ко мне губами. На вкус она — порок, клубника и страсть. Я хочу выпить её всю, но она хочет того же, и мы бьёмся языками за право самого большого глотка.

Обхватываю её голую задницу ладонями и поднимаю матрёшку в воздух. Она реагирует незамедлительно, обвивая лианами ног мои бёдра и целуя раскрытой промежностью прикрытый полотенцем член.

Отрываюсь от её губ и припадаю ртом к выпуклому соску. Втягиваю его в себя, не касаясь языком, отпускаю и проделываю тоже со вторым. В ответ матрёшка утробно стонет, раскачиваясь на моём члене как на качелях.

— Умоляй, стерва, — хриплю, слегка задевая кончиком языка её сосок. — Проси сделать тебе приятно.

— Пошёл ты, — раздаётся глухой хрип.

Упрямая кошка. Дикая рысь для леопарда. Разжимаю ладонь, крепко прикладываюсь звонким шлепком к её заднице. Матрёшка охает, и я успеваю поймать этот сладкий звук ртом.

— Умоляй, — повторяю, подтягивая пальцы к её раскрытой промежности.

— Ты же мечтаешь, чтобы я затрахал тебя до смерти.

— Иди к чёрту, — повторяет стерва и так отчаянно трётся о натянувшееся полотенце, что у меня сыплются искры из глаз.

— Ещё, Гас, — подсказываю ей, пробегаясь подушечкой указательного пальца по влажным лепесткам. Чёрт, чёрт. Гладкая. Мокрая. Мокрее лужи под моими ногами.

Матрёшка издаёт громкий всхлип и впивается зубами мне в шею. Шиплю от восторга, надавливая на влажность сильнее, и слышу пение ангелов:

— Ещё, Гас.

Это становится концом моей вменяемости. Впаиваю её спину в скользкую стену и сжимаю розовый сосок губами, параллельно загоняя в матрёшку пальцы. На ощупь она, как расплавленная карамель, такая же податливая, нежная и горячая.

— Повтори, — вот теперь уже я умоляю.

Сла-ва с силой сжимает мои волосы и послушно хрипит:

— Ещё, Гас.

Толкаю пальцы глубже и трахаю её так самозабвенно, как ещё никого и никогда не трахал членом. Каждое погружение внутрь её тела отзывается в мозгу головокружительной эйфорией. Она — мой русский наркотик, который отравит организм до разложения внутренних органов, но я, как настоящий безвольный наркоша, кладу на это хер и загоняю себе под кожу всё новую и новую порцию.

— Какая же ты шлюха, матрёшка, — сиплю ей в ухо, с изумлением понимая, что готов кончить. Вот так просто потираясь об неё через полотенце. Такого не было даже в четырнадцать, когда я увидел сиськи Энжи в «Соблазне».

— Скажи ещё раз, — страстный пожар на моём виске.

Девушка-мечта. Самая горячая фантазия. Моя идеальная проститутка.

— Шлюха... ты шлюха, Сла-ва, — исступлённо рычу, кусая её шею, — маленькая грязная проститутка, мечтающая о моём члене между своих ног.

Слава издаёт громкий стон, усиливает хватку в волосах и начинает бешено сжиматься вокруг моих пальцев. Что в этот момент делает младший? Его рвёт в полотенце. Долго и безостановочно. А я в это время прижимаюсь губами к матрёшкиному виску, и как впечатлительная сучка, стону её имя.

На минуту или на час мы застываем в этой позе. Первой в себя, как настоящий мужик с яйцами, приходит Сла-ва. Командует:

— Закрой глаза и опусти меня на пол.

Мой мозг похож на растаявшее желе, и я покорно делаю, как она говорит. Когда открываю глаза, Сла-ва стоит передо мной, укутанная в огромное махровое полотенце. В лице ни кровинки, глаза жёсткие.

— Это, — крутит пальцем в воздухе, — было в первый и последний раз. Ещё раз вломишься ко мне в душ или в спальню, или прикоснёшься ко мне своими лапами, я позвоню твоему отцу и расскажу, что его домашний тушканчик вырос в похотливого лживого дикобраза.

Хлопаю глазами, как имбецил, и пытаюсь уловить в её словах намёк на юмор. Его нет. Вот тебе и русская матрёшка. Дождалась, пока враг сложил оборону, и вонзила когти прямо в горло.

— Не успеешь сказать «алло», как твоя мамочка узнает, как мастерски ты скакала на члене своего почти брата, — сообщаю я, глотая разочарование. Разворачиваюсь к выходу, поправляя полотенце.

— Через полчаса жду тебя в машине. Говорю это на тот случай, если моя ДНК в твоей глотке не добавила тебе мозгов, и ты не передумала на меня работать.

Врываюсь в свою комнату и тру грудь. Там отчего-то больно ноет, словно русская и, правда, запустила под кожу свои отравленные когти.