Глава 20

Гас

— Мистер Леджер, сэр, — раздаётся в трубке преувеличенно вежливый голос матрёшки, — напоминаю, что завтра у вас запланирована деловая поездка в Лос-Анджелес. По вашему распоряжению, я бронировала билеты и отель для нас двоих. Всё в силе или будут какие-то изменения?

Повисает пауза, в процессе которой я пытаюсь задушить трубку, и когда это у меня не выходит, сухо изрекаю:

— Если бы я собирался что-то изменить, предупредил бы.

На самом деле я забыл об этой поездке, иначе бы всё переиграл. Провести с ней бок о бок два дня — это всё равно что сожрать «Виагру» и пойти на детский праздник. Успешно избегал встреч, и здесь такая оказия.

Весь полёт я делаю вид, что сплю, предоставляя матрёшке развлекать саму себя. Знаю, что она боится летать, поэтому сразу предложил ей напиться успокоительных. Потому что другие идеи, которые пришли мне в голову, чтобы её отвлечь — это напоить или заняться сексом в туалетной кабинке, а ничего из перечисленного допускать никак нельзя.

Матрёшка не пытается облегчить мне задачу: быть примерным евнухом, привезла в чемодане весь дресс-код, который багажный сканер наверняка принял за товары секс-шопа. Партнёры, конечно, довольны. Обхаживают ведьму словно от неё, а не от меня, зависит успех сделки. Скрепляем договор парочкой лобстеров и бутылкой «Блан дю Шато» 2007 года, раскланиваемся и едем в отель.

В такси изо всех сил стараюсь не пялиться на ноги матрёшки, потому что одетая на ней крошечная чёрная тряпка не оставляет простора даже для моего богатого воображения. Когда мы оказываемся на нашем этаже, быстро машу ей рукой, желаю спокойной ночи и скрываюсь в своём номере. Здравствуй, марафон рукоблудства.

Врубаю телек, собираясь пойти в душ, когда раздаётся мелодичный стук в дверь. Рву ручку и замираю, потому что на пороге стоит матрёшка. Не спрашивая разрешения, огибает меня словно какой-то шкаф и, покачивая бёдрами, вышагивает к центру номера. Пялюсь на её круглую задницу и бесконечные ноги в чёрных туфлях на шпильках, пытаясь подобрать слюни.

— Ты чего припёрлась? — рявкаю громко, надеясь убить одним выстрелом двух зайцев: контузить Гаса-младшего и избавиться от взрывоопасного предмета в моём номере.

— Мне не спится, Гас, — жеманно произносит Сла-ва. И демонстративно потягивается, так что пародия на платье задирается, и я вижу кружевную кромку её чёрных чулок. С поясом, блядь. Я сглатываю, Гас-младший сглатывает, и мы оба пятимся к стене. Мечусь взглядом по комнате, пытаясь найти объект для отвлечения. Вот же кресло. Обычное, ничего сексуального. Если не закинуть в него матрёшку и не начать трахать. Тьфу, да здесь секс возможен кругом — стены, туалетный столик, тумбочка, кушетка. Просто кабинет для сдачи спермы.

— Водка кончилась, и балалайка расстроилась? — пытаюсь звучать невозмутимо.

— И мишка издох, — радостно скалится Сла-ва. — А раз заняться нечем, решила навестить братика. Ты в последнее время такой бука, Гас.

— Я, вообще-то, спать собирался, — подхожу к кровати и откидываю одеяло, намекая на серьёзность своих намерений.

Матрёшке, похоже, плевать. Она плюхается в кресло и закидывает ноги на подлокотник так, что если я немного наклоню голову, то выясню, как обстоят дела с камешками.

Мой младший, конечно, каменный, но я-то нет. Стискиваю зубы так, что даже удалённые восьмёрки начинают болеть, подхожу к креслу и хватаю её за локоть.

— Выметайся, Сла-ва. Или у вас в России гости не уходят, пока их на хер не пошлют? — дёргаю её вверх, отчего матрёшка распрямляется словно пружина.

— Просто, мне кажется, ты не хочешь, чтобы я уходила, — томно мурлычет она и пробегается когтями по моей футболке.

— Тебе кажется, — голос у меня в этот момент словно у Джо Кокера, больного гнойным тонзиллитом. И в штанах бейсбольная бита. Не мужик, а хрипящая эрекция.

Собираю в кулак все свои несуществующие сверхспособности, готовясь силой вытряхивать змею-искусительницу из номера, но матрёшка меня опережает и совершает тачдаун, обвивая мою шею руками и прижимаясь всем телом так плотно, что у Гаса-младшего плющит башку. Сердце отбойным молотком долбит в ушах, когда она встаёт на цыпочки и касается губами уголка моего рта.

— Эй, США, расслабься. Россия пришла с миром.

Стыдно признаться, но меня парализовало. Возможно, потому что в её карамельном дыхании содержится новая разработка русских химиков, какой-нибудь нервно-паралитический газ, который превратит меня в овоща. Но я уже настолько отупел от её близости, что мне плевать.

Не дышу, пока её влажный язык скользит по моим губам, отравляя похотью. Закрываю глаза и взываю к своим джентльменским корням. Не работает. Права была матрёшка, Англия уже не та. Пытаюсь держаться, когда её тёплые пальцы забираются ко мне под футболку и начинают изучать пресс, как слепой, азбуку Брайля, хотя младший с пеной у рта орёт:

— Тупой долбоёб!

Но вот когда Сла-ва впивается зубами в мою губу и шепчет: «Трахни меня», в мозгу что-то коротит, свет меркнет, маховик времени отбрасывает меня на много столетий назад в золотой век неандертальцев.

— Ты сама напросилась, стерва, — успеваю сказать, прежде чем обхватить матрёшкину голову и впечатать себе в рот.

Ведьма Сла-ва будто ждала этого, хрипло стонет и вонзает мне в живот острые ногти. К чёрту всё. Я до одури хочу её, а об остальном подумаю позже. Только один раз. Чтобы очистить мозг. С Элом я разберусь потом, например, уеду из страны. Переберусь жить в Африку, заведу кофейную плантацию, начну экспортировать хлопок в Россию, усыновлю чёрных ребятишек, чтобы замолить грехи.

Задираю её несуществующую юбку и до синяков сжимаю гладкие ягодицы. Пусть стерва терпит, сама дала мне карт-бланш.

— Быстрее, — хрипит Сла-ва, стаскивая с меня футболку, — ты как почта России, ей-богу.

Я наслышан про их почту. Говорят, при пересылке в Россию даже консервы успевают испортиться.

— И за это ты тоже ответишь, — предупреждаю, пока сгребаю воротник её платья и разрываю его к херам.

— Обалдел? — шипит матрёшка, сверкая глазищами.

Она даже не представляет как.

Какая же она охуенная. Плоский живот с мягким рельефом пресса, крутой изгиб бёдер, подчёркнутый прозрачным поясом, и никого бюстгальтера. Зелёные глаза горят, волосы растрёпаны, розовые соски напряжены, будто умоляют о том, чтобы я их искусал.

— Трусики или сама сними, или я запихну их в тебя, — киваю на её бёдра.

Матрёшка похотливо облизывает губы и, не отрывая от меня взгляда, начинает стягивать их вниз. Элитная стриптизёрша. Похотливая шлюха. Жадно слежу за её движениями. Кусок кружева повисает на тонких щиколотках, матрёшка отпихивает его от себя небрежным движением ноги и вздёргивает бровь.

— Ещё указания?

Пиздец. Голая. Ни единого волоска. Всё, как младший любит.

Нетерпеливо хватаю её за бёдра и поднимаю на себя. Ноги в чулках моментально обвивают мою талию, жар промежности обжигает живот.

— Только одно, — хриплю ей в ухо, — кричи громче, стерва.

В штанах у меня полный ахтунг — генерал-фельдмаршал Кутузов, обнажив саблю, рвётся крушить неприятеля. Пока мы трахаем друг друга языками, приваливаю матрёшку к туалетному столику и скидываю джинсы. Ведьма отстраняется и затуманенным взором впивается в мой член. Я, в свою очередь, опускаю взгляд между её бёдер и чуть не скулю от восторга. Её розовая раскрытая плоть прямо передо мной. У матрёшки даже вагина красавица. Лауреат «Порно-Оскара». Сжимаю в руке младшего и, утыкаясь в её горячую влажность, начинаю медленно водить им между складок. Матрёшка дёргается и пытается ногами подтолкнуть меня к себе.

— Умоляй трахнуть тебя, — пытаюсь держать позиции альфы, хотя у меня от трещащей по швам эрекции зубы сводит.

Сла-ва хнычет, прикусывая губу, и мотает головой.

— Проси, дрянь, — надавливаю ей на клитор, — ты же для этого ко мне припёрлась.

Матрёшка стонет громче и применяет запрещённый приём, кладёт подушечки пальцев себе на соски и начинает выводить медленные круги, гипнотизируя меня взглядом.

— Сука, — вырывается из меня. Тугая волна крови ревёт в ушах, и я одним движением загоняю в неё член до упора.

Глаза ведьмы широко распахиваются и влажнеют. Прекрасная амазонка. Чудо-женщина. Узкая. Почти девственница. Младший уже готов рыдать от счастья, а у меня просто крыша едет. Не могу оторвать от неё взгляда и просто замираю внутри неё, коллекционируя это мгновение. До тех пор, пока не слышу грёбанное:

— Ещё, Гас.

Прикрываю глаза, выходя из неё, и снова толкаюсь до основания. Матрёшка упирается головой в стену и стонет: «Boje moi»

Это лучше, чем охуенно. Охуенно в тысячной степени.

Обхватываю её затылок и подтаскиваю к своему лицу, вдыхая запах.

— Нравится, когда я трахаю тебя, дрянь?

И сейчас эта грубость даже не моя сексуальная причуда. Потому что она и есть дрянь, потому что вертит мной, как хочет. Потому что, когда всё закончится, совесть убьёт меня. Потому что сделала меня слабаком.

— Нравится.

Моргает и облизывает губы.

— По-русски скажи, — требую, стискивая её волосы.

Теперь меня ещё и русская речь вставляет. Что следующее? Попросить у Путина российское гражданство?

— Nravitsya, — повторяет матрёшка, и это заводит меня сильнее, чем я думал. Подминаю её под себя и начинаю вбиваться в неё, как долбанный Вуди Вудпекер. Со столика валятся айпад, телефон, с грохотом разбиваются стаканы, создавая идеальное музыкальное сопровождение. Моё личное празднование «Дня Независимости» в версии для взрослых с фейерверками, парадами и карнавалами.

Стоны и хрипы подо мной становятся громче и отчаяннее, матрёшка рвёт мою спину когтями в кровавые лоскуты, пока принимает каждый свирепый толчок в себя.

— Ещё, Гас. Ещё.

Я чувствую приближение скорого финала, по позвоночнику бежит расплавленная лава, в голове шумит, и член ломит от напряжения.

— Гас, — хнычет Сла-ва, обхватывая ладонями моё лицо, — я сейчас.

В этот момент я вижу матрёшку без купюр, её лицо беззащитное и невыносимо прекрасное, припухшие искусанные губы и сумасшедшие глаза. Желание поцеловать матрёшку невыносимо, а так как я официально признал себя слабаком, то прижимаюсь к ней губами и вбираю в себя её стоны. Внезапно всего становится слишком много: её запаха, сводящих с ума криков и влажной пульсации, и я начинаю кончать. Зажмурив глаза, извергаюсь внутри неё с глухим стоном, но мне мало. Вытаскиваю член, оставляя порцию для её раскрытой розовой плоти. Хочу видеть, как это будет на ней смотреться. Вожу по набухшему клитору, сцеживая на него всё до последней капли, до эйфорической комы, наслаждаясь тем, как вздрагивает матрёшка. А смотрится идеально, сделал бы фото и поставил обои на рабочий стол.

Тяжело дыша, закрываю глаза и жду, когда младший скажет: «намасте» и уйдёт в расслабляющую медитацию. Хер там. Он, как не убиваемый Логан-Росомаха, приняв в башку дюжину пуль, ухмыльнулся и остался стоять. А может, это мой мозг понимает, что у нас всего одна ночь, и хочет растянуть её в вечность?

Загоняю член в матрёшку снова, она хнычет и распахивает глаза.

— Ты ведь знаешь, что у тебя проблемы с головой, Гас?

— Ты моя проблема, — признаюсь. — И я собираюсь вытрахать тебя из своей головы.

Сгребаю её со столика и несу в кровать. Она не сопротивляется, обхватывает руками мою шею и жадно гладит её языком. Кладу матрёшку на постель и отстраняюсь, не удержавшись от того, чтобы ещё раз рассмотреть её наготу. До боли красивая, отравленная нимфа с разметавшимися по одеялу волосами и грешными ногами.

— Освободи меня, матрёшка, — глухо хриплю, вбирая глазами совершенство её тела.

Она закрывает глаза, бормоча по-русски что-то вроде: «Hren tebe», и широко раздвигает ноги. Чёртов криптонит для моего каменного криптонца. Пропускаю через пальцы твёрдые соски, вытягивая из неё отрывистые стоны, спускаюсь ниже и сосредоточиваюсь на клиторе, выводя на нём круги большим пальцем.

— Хочешь ещё кончить?

Матрёшка кивает и приподнимает бёдра, подаваясь мне навстречу. Похотливая алчная кошка.

— Не слышу, Сла-ва.

Кусая губы, вращает бёдрами, потираясь о мои пальцы, вызывая у младшего своей бесстыдной жадностью эректильный экстаз.

— Хочу.

— Скажи: «Хочу твой член, Гас».

— Хочу твой член, Гас, — сладким бумерангом летит мне в уши.

Это выше моих сил. Убираю руку и командую:

— Вставай на четвереньки.

Сощурив глаза, матрёшка с грацией, присущей всему семейству кошачьих, разворачивается ко мне спиной, прогибается в пояснице и выпячивает задницу, формируя идеальной формы валентинку. Сглатываю и молюсь Эректосу о выдержке. Чёрт, не дай мне кончить раньше времени.

Обхватываю её бёдра и дёргаю к краю кровати:

— Ноги шире.

Матрёшка слушается беспрекословно, отворяя врата мне в рай. Утыкаюсь младшим между розовых лепестков и несдержанно врезаюсь в неё до основания, кайфуя от её хриплого «ах». Блядь, хочу жить в ней и умереть. Сгребая её распущенные волосы, осуществляю давнюю мечту, наматываю на кулак. Обернулись два раза, как я и думал.

Оттягивая её голову назад, полностью выхожу из неё и вновь скольжу внутрь до упора. Повторяю это снова. И снова. И снова, пока искры не начинают сыпаться из глаз, а от матрёшкиных криков не закладывает уши. Я не собираюсь сдерживаться. Не сегодня, и только не с ней.

Опускаю звонкий шлепок на её округлую ягодицу и тяну волосы сильнее.

— Трахни меня, стерва.

Матрёшке дважды повторять не нужно. Опускаю глаза вниз, наблюдая, как от её ритмичных движений бёдрами, розовая плоть скользит по моей длине, вбирая в себя и выпуская под аккомпанемент умопомрачительного влажного звука.

— Какая же ты шлюха, Сла-ва, — хриплю не в силах оторваться от самого потрясного порно в моей жизни.

— Развратная блядь.

— Тебе же нравится, — усмехается кошка, оглядываясь через плечо.

Сводящая с ума дрянь. Русская ядерная боеголовка. Тяну за волосы, отрывая её руки от кровати, впечатывая к себе спиной.

— Ты трахалась с ним? — рычу ей в ухо.

— Скажи правду, Сла-ва.

Я даже не знаю, для чего спрашиваю это. Наверное, хочу, чтобы ответила «да», чтобы разочароваться в ней, и меня отпустило.

— Какая тебе разница, Гас? — шипит Сла-ва, опаляя тяжёлым дыханием мою щёку.

— Я же не спрашиваю, с кем ты трахался всё это время.

Я нелогично зверею оттого, что она не говорит «нет».

— У меня ни на кого не стоит из-за тебя, стерва, — признание слетает с моих губ гневным рявканьем. Отпускаю её волосы и наваливаюсь на неё сверху, впечатывая в матрас. Вдалбливаю в матрёшку член так жёстко, что самому становится больно, и как одержимый, повторяю:

- Будь, блядь, проклят день, когда ты приехала. Будь проклят.

И в эту секунду исчезает все вокруг, остаются подо мной только упругая кожа, стоны «Ещё», карамельный запах и разгульное пиршество внутри её тела. Я трахаю её час, два часа, три, умираю и возрождаюсь внутри неё , потому что не хочу, что бы это прекращалось. Потому что до ужаса страшно, что наступит отрезвляющее завтра, а я хочу нескончаемый «День Сурка».