Глава двенадцатая

Он…

— Ты действительно думала, что можешь вытворять все что угодно и тебе ничего не будет? Кем ты себя возомнила?

Ее маленький носик морщится, глаза сужаются, когда она смотрит на меня с отвращением.

— Кем я себя возомнила? Разве ты не должен спросить себя об этом? Это ты ведешь себя так, будто ты выше всех остальных. Как будто ты какой-то король, хотя это совсем не так.

Я потрясен. Девушка нашла в себе немного смелости, несмотря на то, что она не так уж хорошо скрывает свой страх, легкая дрожь в голосе выдает ее. Давая мне понять, что мое присутствие все еще пугает ее.

Она смело разговаривает со мной, да еще в такой манере, наверное, она дразнит меня. Если она хочет, чтобы я укусил, то я укушу, и укушу очень сильно. Я пущу кровь. Я оставлю шрамы, потому что это именно то, что я всегда хотел сделать, оставить шрам, такой же, как тот, который она оставила на мне.

— Может быть, я не выше всех остальных, но я определенно выше тебя, — усмехаюсь я, наклоняясь к ее лицу. Она извивается в моей хватке и пытается оттолкнуть меня руками, но, будучи сильнее, я легко удерживаю ее прижатой к стене.

Она маленькая мошка, а я — слон. Если я не хочу, чтобы она ушла, то она останется, даже если я ее раздавлю.

— Куда это ты собралась?

Я наклоняю голову, чтобы слышать ее ответ, хотя мне особо не интересно. Я просто не готов к тому, чтобы эта игра между нами закончилась.

— В свою комнату, спать, раз уж наконец-то стало тихо в этой тюремной камере, которую ты называешь домом. А теперь отпусти меня, пока я не закричала.

Пока она что…? Моя голова откидывается назад, и смех вырывается из моих губ.

— Закричала? Давай. Кричи во всю мощь. Всем наплевать. Никто не остановит меня. Да, никто даже не поверит ни одному твоему слову, ведь ты врушка. Все знают, что ты врушка, ты только и можешь лгать и разрушать жизни людей.

Ее челюсть напрягается, губы сжимаются в твердую линию, и я не могу сдержаться. Я наклоняюсь ближе, желая, нуждаясь в том, чтобы быть ближе к ней.

— Ты испортила мою вечеринку и отправила всех по домам, так что теперь тебе придется развлекать меня всю оставшуюся ночь. Вика еще не успела отсосать мне, что очень меня расстраивает, знала бы ты, как она хороша в этом, а ее умелого рта здесь больше нет, но и твой накройняк сойдет.

— Пошел ты, я откушу тебе член, если ты подойдешь ко мне с ним!

Она вжимается своим крошечным телом в стену, тщетно пытаясь отстраниться от меня, но это только заставляет меня желать ее еще больше. Прижимаясь к ее груди, я чувствую, как колотится ее сердце, вижу, как пульсирует артерия на ее шее.

Мой член тверд как сталь и я вжимаясь им в ее живот. Она так хорошо пахнет, я я уверен, что если я поцелую ее, то на вкус она тоже будет хороша.

Блядь, я в полной заднице.

Я знаю, что она чувствует твердый гребень, застрявший в моих джинсах.

Она хнычет, ее глаза поднимаются к моим. В этих голубых глубинах застыла немая мольба, и я не уверен, о чем она просит меня… остановиться, продолжать… избавить нас обоих от страданий.

Я не уверен, что заставляет дуреть, ее тихое хныканье, или ее крошечное тело, трущееся о мое, или просто алкоголь, текущий по моим венам. Может быть, это комбинация всего этого, но что бы это ни было, это толкает меня через край, сталкивая меня головой вниз с обрыва, прямо в волны похоти.

Мой разум на секунду отключается, все мысли улетучиваются, когда я позволяю своему телу реагировать на нее. Я не позволяю себе думать о последствиях или о том, как неправильно с моей стороны делать это. Вместо этого я позволяю своим губам найти ее губы и врезаясь в гладкую кожу с такой силой, что ее затылок ударяется о стену. Она снова хнычет мне в рот.

В этом поцелуе нет места нежности, в нем только зубы и гнев, который жжет жарче солнца.

В нем нет ничего нежного, ничего ласкового или любящего. Он ярый, мощный, это тот поцелуй, который, как бы банально это ни звучало, я буду помнить всю жизнь. Я чувствую это до глубины костей и в громовом биении сердца.

Мои пальцы впиваются в ее плечи. Я хочу пометить ее. Оставить синяки на ее коже, но так, чтобы это принесло удовлетворение нам обоим, и я это сделаю, скоро, очень блядь, скоро.

Запустив руку в ее шелковистые каштановые локоны, я наклоняю ее голову назад, прикусывая зубами ее нижнюю губу достаточно сильно, чтобы пустить кровь. Ранить ее. Разозлить ее. Отстраняюсь настолько, чтобы видеть ее изумленные глаза, я наблюдаю, как они наполняются равным количеством страха и возбуждения.

Воздух вокруг нас заряжен электричеством, наши тела тянет друг к другу, как два магнита. Я снова целую ее с той же силой, но на этот раз она отвечает на мой поцелуй. Ее губы жадно двигаются, как будто она изголодалась по такому обращению. Ее маленькие руки то отталкивают меня, то вцепляются в мою рубашку и притягивают ближе.

Ее губы приоткрываются, и из них вырывается стон.

Именно этот звук внезапно заставил меня вынырнуть из омута похоти.

Какого черта, Костян?

Она враг, ее ложь опорочила тебя, разрушила семью. Я резко отстраняюсь, и ее тело прижимается к стене от потери моей поддержки.

Нет!

Моя грудь вздымается, пальцы жаждут снова коснуться ее кожи, поставить метку, но я не могу. Я не хочу становиться слабее из-за этой маленькой лисицы, которая хочет, чтобы я считал ее невинной. Это зашло достаточно далеко. Я должен уйти от нее, пока не потерял контроль, пока не перешел ту невидимую черту, которую однажды уже переступал.

Пошатываясь, я отступаю назад, устремляя на нее взгляд.

— Развлеки меня, аферистка, покажи мне другое применение твоему красивому рту, кроме обмана.

— Я ненавижу тебя, — шепчет она сквозь стиснутые зубы, похотливая дымка в ее глазах рассеивается.

Я тоже ненавижу себя.

За то, что хочу тебя.

За то, что ненавижу тебя.

За то, что застрял в этом доме с тобой.

— Ну же, давай не ломайся, — нетерпеливо говорю я.