Глава 13

Глава 13

Свадебное утро началось с того, что Лизу подняли затемно. Лизу посадили перед зеркалом и принялись расчёсывать волосы, перебирая пряди так долго, что заныла кожа на затылке. Она сидела в одной рубашке, смотрела на свои босые ступни на холодном полу и старалась не думать о том, что чем этот день кончится.

Платье привезли из Гатчины накануне: белый атлас, вышитый серебром по лифу, и шлейф в полторы сажени. Лиза встала, и две женщины затянули корсет. Она не привыкла к такой тесноте — в университетских платьях она никогда сильно не затягивала корсет и дышала вольно, а теперь рёбра сошлись, и воздух входил в неё короткими, злыми глотками. Пока застёгивали крючки, она смотрела в зеркало на чужую себе женщину с зализанными волосами и красными, искусанными с вечера губами.

— Княжна бледна, — сказала одна из женщин, — надо щёки натереть.

Натиравшая ей щёки свекольным соком, смешанным с пудрой, женщина, вдруг обратилась к Лизе полушепотом.

–– Ваша светлость, всем ведомо, как не хотите вы этого брака. И многие готовы помочь вам. Сегодня еще можно все исправить. Поверьте свет не осудит. Всего одно ваше слово княжна, –– и в руках Лизы вновь оказалась записка, уже пятая за последние три дня, она даже перестала открывать их. Эту она тоже не прочла, но дабы избежать скандала засунула за корсаж пока никто не видел.

Говорить не хотелось. В груди давило что-то тяжёлое и холодное, как гранит с набережной Невы, и при каждом вдохе камень этот становился все тяжелее.

Мария Фёдоровна вошла неслышно, поправила Лизе фату, и от этого лёгкого движения у Лизы вдруг защипало в носу.

— Не бойтесь, — сказала императрица. — Господь не оставит.

Императрица подала икону для благословения: Казанская Божия Матерь в серебряном окладе, тяжёлая, с пожелтевшим от времени лаком.

Лиза кивнула. Она не боялась. Она замерзала.

Свадебный поезд тянулся от дворца к церкви под дождём. Впереди — конюхи с факелами, за ними кареты с гербами Стояновых и Северских, а позади, верхом, Лавр Дмитриевич в парадном мундире, прямой, как ствол. Лиза увидела его в окно кареты: дождь блестел на тёмном сукне, на серебряном шитье, на волосах. Он не смотрел в её сторону. Рука, державшая повод, была неподвижна, и только мокрые перчатки потемнели на костяшках.

От тяжелого запаха ладана в церкви у Лизы закружилась голова. Венчальных свечей было две — толстые, с золотым воском, перевитые шёлковыми лентами. Ей дали держать одну, и она сжала её так, что воск продавился под ногтями. Лизу поставили рядом с Лавром Дмитриевичем. Он не глянул на неё, только взял под руку — крепко, по-хозяйски, — и провёл к аналою. Сквозь перчатку она чувствовала его пальцы, и от них шёл жар, точно от печи. Её собственная рука в его хватке казалась маленькой и беспомощной.

Священник начал обручение. Кольца лежали на блюде: два золотых ободка, обещавших безвозвратно изменить их жизни. Когда Верский надел ей кольцо, он сделал это медленно, будто снимал мерку, и Лиза не могла отвести глаз от того, как золото садится на палец, точно было для неё отлито. Пришла её очередь надеть кольцо жениху — рука дрогнула, кольцо звякнуло о блюдо, и по храму пошёл звук, тонкий и высокий, отражаясь от высоких сводов и нароста. Справившись со второго раза она, как завороженная, словно со стороны смотрела как её рука осторожно приближается к его пальцам и оставляет тонкую полоску солнечного метала на его крупной жилистой руке.

Потом им возложили венцы. Над её головой венец держал кто-то из дружек, а над Верским, шафер с лицом каменным, как у памятника. Их трижды обвели вокруг аналоя. Лиза шла, глядя в пол, считала шаги, чтобы не сбиться, и каждый круг сжимал воздух в груди туже. Когда священник подал общую чашу, Верский взял её первым, отпил, не отводя от Лизы глаз, и подал ей. Красное вино было тёплым и сладким, оно обожгло ей губы, и она с трудом сделала три глотка. Вино пахло им — его дыханием, его ртом, и от этого внизу живота стало горячо и душно.

Верский повернулся к ней. Лиза подняла голову. Он смотрел не на её лицо, а на губы, и в этом взгляде не было ни холода, ни насмешки — только ожидание, тёмное, как апрельская ночь. Он наклонился. Лиза замерла. Поцелуй вышел коротким, сухим, он едва коснулся её рта, но её качнуло, и она вцепилась в его рукав, чтобы не осесть. Сквозь сукно она почувствовала, как напряглась его рука.

Потом была толпа, поздравления, запах духов и вина, бриллианты в ушах императрицы, цепкие взгляды придворных. Павел по отечески поцеловал её в лоб. Мария Фёдоровна прижала её к себе, и от императрицы пахло флёрдоранжем и чем-то невыносимо весенним. Лизу вели к карете, осыпали хмелем, кто-то кричал «многие лета». Хмель застревал в волосах, в складках платья, падал на мокрые ступени.

В карете они остались вдвоём. Верский сидел напротив, прямой, глядел в окно, и на его скуле дёргалась жилка.

Карета тронулась, под колёсами захлюпала вода. Он молчал так долго, что Лиза уже решила — доедет в тишине. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Перед отъездом вам вручили записку.

У Лизы сжалось горло. Она не спросила, откуда он знает. Не стала.

— Покажите.

Голос его был ровный, без злобы, но от этой ровности по спине Лизы побежал холод. Она запустила руку за корсет, вытащила смятый листок и протянула ему. Бумага была тёплой от её тела. Верский взял её двумя пальцами, развернул, поднёс к окну. Лиза смотрела, как его глаза бегут по строчкам. Скулы окаменели. Он сложил записку и убрал в карман мундира.

— Были ещё?

Лиза молчала. Карета качнулась на ухабе.

— Я спросил получали ли вы еще подобные записки?

— Давно, — выдохнула она. — Уже третью неделю. Каждые несколько дней.

Верский повернул к ней голову. В полутьме кареты глаза его казались чёрными, без дна. Жилка на скуле дёргалась.

— Я полагал, — проговорил он медленно, — что после нашего разговора в кабинете государя вы образумились. Что поняли, чем кончаются подобные переписки. Видимо, я ошибся.

— Я не отвечала им, — вырвалось у Лизы. — Ни разу.

— И это, по-вашему, оправдание? — Он подался к ней. Лиза вжалась в спинку сиденья. — Вы принимали письма от людей, чьи намерения уже были вам раскрыты. Людей, которые если не убили, то привели к смерти вашего дядю.

Лиза открыла рот — и закрыла. Возразить было нечем. Он прав, и от этого злость поднималась в ней горячей волной, смешиваясь со стыдом.

— Вы хоть понимаете, чем рискуете? — Верский не повышал голоса, и от этого было хуже. — Не собой. Вы рискуете благополучием столицы. Неужели вы так и не поняли, что наши жизни принадлежат не нам. От вашей жизни, зависят тысячи других, вам же должны были вбить это в голову еще в детстве! Я просто не понимаю, почему вы постоянно игнорируете этот очевидный факт.

Он откинулся назад и снова отвернулся к окну.

— Больше вы без присмотра не останетесь, я распоряжусь

–– Ваши соглядатые и без того везде меня сопровождали.

–– Очевидно в недостаточной мере.

На этом разговор их был окончен, и до особняка они ехали в полной тишине.

Карета остановилась у крыльца особняка. Слуги выскочили навстречу с зонтами, растянули над дверцей полотнище, влажный холодный воздух тут же обжог горло. Верский вышел первым и подал ей руку. Она оперлась, не глядя на него. Его пальцы держали её твёрдо, как держали в церкви, и она почувствовала, что он смотрит ей в затылок, пока она поднимается по ступеням.

Дом встретил суетой и гвалтом, в зале горели сотни свечей. Столы стояли покоем, белые скатерти, серебро, хрусталь. Гости прибывали следом, кареты подъезжали одна за другой, по крыльцу гремели каблуки, в прихожей росла гора мокрых плащей. Лиза сидела рядом с Верским во главе стола, прямая, как натянутая струна, и улыбалась, не разжимая губ. Щёки ныли от застывшего выражения. Вино ей подливали, но она только мочила губы.

Говорили речи. Кто-то желал скорого наследника, и по залу пробежал смешок, не злой, но понимающий, от которого Лизе стало тошно. Она смотрела в тарелку. Фаршированная стерлядь, студень, заливное, дичь под соусом. Есть не могла. Отрезала кусок и катала по тарелке вилкой.

Верский сидел рядом, пил мало, отвечал на поздравления коротко и невпопад. Лиза чувствовала его твердое, как камень плечо и отводила локоть, чтобы не коснуться. Один раз его рука легла на спинку её стула, и Лиза замерла. Он не сделал больше ничего, только сидел так, и она весь вечер чувствовала эту руку за спиной, как чужую тень.

К концу ужина, когда гости захмелели и зашумели, Верский наклонился к ней.

— Нам пора, — сказал он негромко, протягивая ладонь.

Лиза вздрогнула. Она встала, и гости встали вместе с ней. По залу разносились смех, улюлюканье, подбадривающие скабрезные выкрики. Лиза не вслушивалась. Муж взял её под руку и повёл из зала, сквозь строй улыбающихся лиц, сквозь запах вина и пудры, к лестнице.

Они поднимались молча. Свечи в стенных канделябрах мигали от сквозняка, тени прыгали по стенам. Лиза считала ступени, как считала круги вокруг аналоя. Пять, шесть, семь. Ей казалось, лестница не кончится никогда.

У двери её спальни Верский остановился. Лиза встала к нему лицом, прижалась спиной к косяку. Он был выше её на голову, и в полутьме она не видела его глаз, только белый узел галстука и плотно сжатые губы.

— Не бойтесь, — сказал он. Голос был хриплым, точно он долго молчал. — Я не трону вас.

Лиза смотрела на него, не дыша. Её руки дрожали, и она сцепила их в замок, чтобы скрыть.

— Вы всё ещё трясётесь, — проговорил он. — Из-за меня?

Она не ответила. Горло сдавило.

—Я же все объяснил вам ещё тогда, в кабинете государя, — продолжал он, голос его был спокойным и низким, без ноток гнева, что слышны были в карете, — И вы, как выяснилось, не сочли нужным мне поверить. Подвергли себя опасности. Молчали. Теперь стоите и ждёте, что я возьму вас силой, как дикарь.

Он наклонился к ней, и Лиза вжалась в косяк. Верский смотрел на неё сверху вниз, и от его близости у неё пересохло во рту. Она почувствовала его дыхание на своей шее, и тело пронзил озноб, но совсем не от холода. Она замерла. Его губы так и не притронулись к её коже. Ухо обдал горячий шепот.

— Я не трону вас, пока вы сами того не пожелаете, — он медленно, едва касаясь провел рукой по её шее, открытым плечам, до самой кромки платья, обводя глубокий вырез. –– А я уже сейчас вижу, что пожелаете вы довольно скоро.

С этими словами он отступил на шаг, как-то по-особенному улыбнулся самыми уголками губ, развернулся и пошёл прочь по коридору. Лиза стояла, прижимая ладони к груди, и слушала, как стихают шаги. Потом толкнула дверь, вошла и заперла её на засов.

В спальне было натоплено. На столике горела свеча, на кровати белела ночная рубашка. Лиза опустилась на край постели, не раздеваясь, и долго смотрела на запертую дверь. Внизу живота всё ещё было горячо, и она уже пожалела, что дала Лавру уйти.