Глава 14

Глава 14

Первые недели после венчания Лиза прожила в доме, где чужое эхо отвечало на её шаги раньше, чем появлялись слуги.

Дом Верского на Миллионной был просторен, сух и холоден, точно парадная зала, которую забыли протопить. Мебель стояла по стенам ровно, нигде не сбиваясь, ковры лежали плотно, без единого загнутого угла. Запах воска и табака держался в кабинете, куда Лизе не было хода, и выплывал в коридор, когда муж в поздний час проходил к себе. Она научилась узнавать его шаги: тяжёлые, ровные, без той торопливости, с какой ходят люди, спешащие к живому человеку.

Верский вставал затемно и уезжал до того, как в доме накрывали первый завтрак. Возвращался поздно, чаще всего когда Лиза уже поднималась к себе, и тогда она слышала снизу короткий разговор с камердинером, хлопок двери кабинета и тишину. За ужином они сидели вдвоём редко, и эти вечера были хуже одиночества: между ними стоял стол, на столе — приборы, и ни одного слова, которое не было бы о погоде, о здоровье, о том, не дует ли из окон. Она держала спину прямо, ела мало и чувствовала, как остывает суп в тарелке, пока он смотрит не на неё, а в бумагу, которую принёс с собой.

Он не рассказывал, где бывает. На её вопрос, отчего государь так часто требует его к себе, отвечал коротко: «Дела». На вопрос, что за дела, — молчал или переводил разговор на другое. Лиза сперва допытывалась, потом перестала. Однажды, войдя в гостиную, где она читала у окна, он остановился на пороге и сказал:

— Вы слишком близко к сквозняку, Елизавета Михайловна.

И ушёл, не дождавшись ответа. Она ещё долго сидела, глядя на дверь, и не могла понять, чего в этих словах было больше — заботы или привычки распоряжаться.

Ночами дом остывал. Лиза лежала в своей спальне, слушала, как за стеной тикают часы, и трогала пальцами то место на шее, где в день свадьбы он касался её, обещая не трогать без согласия. Кожа там казалась ей по-прежнему тёплой, будто прикосновение не кончилось. Она гнала это ощущение, поворачивалась на бок, натягивала одеяло до подбородка. Но тело помнило его руку лучше, чем разум — все доводы против него.

Сны ей снились короткие, вязкие: то дядюшкин кабинет, то лицо Григория, отвернувшегося от неё, то Верский, стоящий у окна спиной. Она просыпалась с влажными висками и долго лежала без сна, прислушиваясь, не скрипнет ли половица в коридоре.

Днём она занимала себя чтением, письмами, разбором вещей, привезённых из дома Стояновых. Но руки сами замирали над книгой, и она ловила себя на том, что уже полчаса смотрит в одну точку на ковре, не видя её.

В мае пришло письмо от Анны.

Лиза узнала почерк ещё до того, как сломала печать. Анна писала, что скучает, что последний их разговор вышел холодным не по её вине, что она места себе не находит и очень желала бы возобновить дружбу. «Сделаем променад по Летнему саду, — писала она, — как в прежние годы, когда мы ещё не были так глупы и не делили то, что делить не следовало». В конце стояло: «Жду тебя всей душой. Твоя Анна».

Лиза перечла письмо дважды. Что-то в нём царапало, но она отмахнулась: вина перед Григорием и его сестрой сидела в ней давно, и потому слова Анны ложились на неё как упрёк, который хочется снять. Она ответила в тот же день.

За ужином, дождавшись, пока подадут чай и слуги отойдут, Лиза сказала:

— Я получила приглашение от подруги. Мы хотим прогуляться в Летнем саду.

Верский поднял глаза от бумаги.

— Когда?

— Послезавтра, если погода позволит.

Он помолчал, сложил бумагу, сунул её в рукав.

— Кто ваша подруга?

Лиза уже открыла рот — и закрыла. Ей вдруг показалось, что назвать Анну Устюгову — всё равно что подложить под их недавний, ещё не заживший разговор новый повод для его молчания.

— Одна девица, с которой я знакома с детства, — сказала она ровно.

Верский смотрел на неё долго. Потом кивнул:

— Поезжайте. С вами будут двое моих людей.

— Я не нуждаюсь в охране.

— Я не спрашивал, нуждаетесь ли вы, — сказал он спокойно. — Я сказал, что она будет.

Лиза сжала пальцы на коленях. Хотелось возразить, но она сдержалась: он согласился, а спорить о людях за спиной, которых и видно-то не будет, значило снова остаться в четырёх стенах.

— Хорошо, — сказала она.

Верский поднялся, кивнул и вышел. Лиза ещё долго сидела над остывшим чаем, слушая, как в кабинете глухо стучат его шаги — взад и вперёд, взад и вперёд, точно маятник.

В назначенный день Анна приехала к чаю.

Она вошла в гостиную с тем же лёгким шумом, с каким входила в дом Стояновых в прежние годы: шурша юбками, оглядываясь с порога и улыбаясь ещё до того, как увидела Лизу. Обняла её коротко, по-девичьи, прижалась щекой к щеке.

— Наконец-то, — сказала Анна и отстранилась, держа Лизу за локти. — Я уж боялась, что ты не захочешь меня видеть.

— Отчего же не захотеть? — ответила Лиза и сама не узнала собственный голос — слишком ровный, точно чужая.

Анна села, расправила платье, оглядела гостиную.

— Как ты живёшь? Рассказывай.

Лиза пожала плечами:

— Живу. Дом тихий, муж занят.

— Вот как, — Анна поджала губы и тут же улыбнулась снова. — Значит, я вовремя. Тебе надобно развеяться.

Подали чай. Анна говорила о том, как скучает в Петербурге, о модах, о последнем приёме, на котором была с отцом. Лиза слушала, отвечала односложно, и постепенно в ней оживало то прежнее, привычное чувство: Анна умела заполнять паузы так, что молчать рядом с ней было не страшно.

Но за чаем Анна дважды назвала её «Лиза», и оба раза в голосе её проскользнуло что-то натянутое, будто она пробовала слово на вкус и оставалась недовольна.

Они вышли из особняка на Миллионную. День стоял светлый, ветреный, с Невы тянуло сыростью и йодом. Позади, на расстоянии, шли двое из людей Верского — Лиза заметила их краем глаза и сделала вид, что не заметила.

Они свернули к Дворцовой набережной. Гранитные парапеты блестели после утреннего дождя, по воде шла мелкая рябь, и вдали, на стрелке Васильевского, вставали розовые в этот час стены Петропавловской крепости. Ветер рвал ленты шляп, Анна придерживала их рукой и смеялась.

— Гляди, — сказала она, кивая на Неву. — Всё та же река. Помнишь, как мы с тобой зимой бегали смотреть, как её сковывает?

— Помню, — сказала Лиза.

Она смотрела на воду, и где-то глубоко в груди, там, где жил дар, которым она ещё не владела, река отзывалась — не словами, не мыслью, а тягой, как прилив, поднимающийся без её воли. Лиза перевела дыхание и пошла быстрее.

У Летнего сада они замедлили шаг. Знаменитая решётка стояла уже тогда — стройная, золотая на вечернем солнце, и сквозь неё видно было, как качаются ещё редкие листья. Публики в будний день было немного: офицер с тростью, нянька с двумя девочками, господин, читавший газету на скамье.

— Здесь хорошо, — сказала Анна, взяв Лизу под руку. — Всё как прежде.

Они пошли по аллее. Анна рассказывала о даче, о том, как отец сердился на садовника, о новой горничной, которая разбила любимую вазу. Лиза слушала вполуха. Что-то в болтовне Анны было нарочитое, точно она обходила стороной главное и ждала, когда Лиза сама подведёт к нему.

Так и вышло.

— Гриша тебе не писал? — спросила Анна будто между прочим, разглядывая статую у поворота.

— Нет, — сказала Лиза.

— Странно. А он писал.

Лиза остановилась.

— О чём ты?

— О том, что он писал тебе. И не однажды. — Анна не смотрела на неё. — После твоей свадьбы он сам не свой. Я понимаю, ты не могла отказать государю, но он-то этого не понимает. Он переживает. Спрашивает, почему ты не ответила.

— Я не получала его записок, — сказала Лиза. — И не читала.

Анна наконец повернулась к ней. Лицо её было мягким, почти виноватым.

— Прости, — сказала она. — Я не хотела бередить. Просто думала, ты знаешь.

Они пошли дальше, но разговор уже не возвращался к прежней лёгкости. Анна то и дело возвращалась к Грише: как он похудел, как замкнулся, как сидит у себя в комнате и не выходит. Каждое слово ложилось на Лизу тяжёлым, липким чувством, в котором вина мешалась с раздражением.

— Я не могла иначе, понимаешь?, — сказала Лиза наконец, сама не ожидая, что скажет это вслух. –– Сама подумай, наш брак привел бы к катастрофе. Вся семья Устюговых попала бы в немилость. Тебе не удалось бы найти хорошей партии, Грише никогда не занять бы приличной должности. Вскоре вы сами стали бы винить во всем меня...

Анна покосилась на неё.

— Конечно, ты права. — Помолчала. — Только он все видит иначе. Григорий почти смирился, когда ты отвергла его пару лет назад. Но ты сама вновь дала ему надежду. Он уже считал тебя своей. Поманили мечтой, а потом жестоко разбили её, у него на глазах. Его можно понять.

Дальше они шли молча. Сад кончился, и они выбрали не прежний путь, а живой переулок вдоль канала, где пахло смолой и рыбой, где извозчики покрикивали на лошадей, а разносчик с лотком предлагал горячие пироги. Город здесь был плотнее, громче, грубее, и Лиза вдруг почувствовала облегчение — точно этот шум вытеснял из головы слова Анны.

Свист раздался откуда-то сбоку.

— Держи воришку! Держи!