Глава 18

Глава 18

Верский вернулся поздно, когда дом уже улёгся спать, а Лиза всё сидела в малой гостиной при одной свече, перечитывая «Записки о свойствах невской воды», которые не двигались дальше первой страницы. Мысли были не о реке.

Он вошёл без стука, пахнущий ночным холодом и табаком, сбросил перчатки на стол и опустился в кресло напротив. Лиза отложила книгу.

— Вы не спите, — сказал он не то с укором, не то с удовлетворением.

— Ждала вас.

Он поднял бровь, но ничего не сказал. Потом потёр переносицу двумя пальцами, и Лиза заметила, какие у него усталые глаза.

— Я был в части, — начал он. — Говорил с людьми, которые ведут розыск. В Петербурге и правда пропадают дети. Уже несколько месяцев. Списывали на беглых и на цыган, пока не стало слишком много совпадений.

Лиза подалась вперёд.

— И Шурка?..

— И Шурка, — кивнул он. — То, что она рассказала, навело меня на мысль. Черный перстень и запах лакрицы. Вы же занимались артефакторикой. Для каких артефактов подходит черный обсидиан ?

–– Часто используются в артефактах выявляющих чары или саму силу, как таковою. –– Ответила Лиза, уже понимая к чему клонит Верский.

–– А еще лакрица смешанная с настоем полыни отлично подавляет незрелый дар. Для взрослого чародея почти бесполезна. Но вот необученное дитя, у которого и дар толком не раскрылся этот состав способен ввести на какое-то время в состояние полного подчинения. Удобно, если не хочешь возиться с брыкающимся ребенком.

–– Значит эти люди скупают далеко не всех детей...

Он замолчал, глядя в огонь. Свеча мигнула, тени побежали по стене.

— Они не дети печника, — сказал Верский тихо. — Вы понимаете? Дар не является из ниоткуда. Он течёт по крови, и кровь эта старая. Увы, блародство крови не гарантирует благородства поступков. Мужчины из любого рода способны оставить потомстов не только в законном браке. Я прямой тому пример. Только мне повезло, законный наследник погиб и папенька был вынужден вспомнить о бастарде. А такие дети, как Шурка, кого отказались признать, рождаются в бедности, без шанса раскрыть свой дар, и чаще погибают от него же. А иногда их находят.

Лиза почувствовала холод в груди.

— Кто находит?

— Тот, кто понимает цену дара. И умеет им распорядиться. — Он посмотрел на неё в упор. — Поэтому Шурку нельзя бросать. Даром нельзя пренебрегать. Если её не обучать, он сожжёт её изнутри, как свечу.

— Есть еще кое что... — Лиза замялась, — Я не знаю, как это объяснить, но мой дар отозвался на её.

— Что ты имеешь в виду?

— Сила проснулась, без моего на то желания, проснулась и как будто потянулась к ней. Я не чувствовала этого прежде.

— Час от часу не легче, — Лавр устало потер глаза.— Ладно, будем разрешать проблемы по мере их поступления. А пока можешь попрактиковать свои педагогические дарования. Начни учить девочку, правильно призывать и успокивать свой дар. А дальше будет видно. Мне нужно время чтобы во всем разобраться.

Он встал, подошёл к окну, раздвинул штору. За стеклом было черно, только где-то внизу горел фонарь, и свет его лежал на мокрой мостовой жёлтым пятном.

— Чуть позже я найду ей учителя соответствующего её потребностям — сказал Верский, не оборачиваясь. — Из тех, кому могу доверять. Мальчишку отдам в школу при университете, пусть хоть грамоте выучится. Пока они в этом доме, они под моей защитой.

Лиза встала следом. Подошла ближе, но остановилась в двух шагах.

— А вы? — спросила она. — Вы всегда берёте под защиту всё, что шевелится?

Он обернулся. По губам скользнуло что-то похожее на усмешку.

— Только то, что не умеет защищаться само.

В дверь постучали.

Вошёл камердинер, держа перед собой серебряный поднос, а на нём — два запечатанных конверта с вензелем.

— С нарочным, ваше сиятельство. Велено передать в собственные руки.

Верский взял оба, сломал печать на первом, пробежал глазами. Лицо его не изменилось, только ноздри дрогнули.

— Что там? — спросила Лиза.

Он протянул ей второй конверт.

— Приглашение. Бал у Страмынских в четверг. Мы приглашены.

Лиза взяла конверт, повертела в пальцах, не открывая.

— Страмынских? — переспросила она. — Сенатора?

— Его супруга, — ответил Верский. Голос его был ровен, но Лиза услышала в нём что-то, чего пока не могла объяснить. — Мария Львовна устраивает вечер. Будут все.

— И вы хотите идти?

Он посмотрел на неё так, будто вопрос был детский.

— Мы пойдём, — сказал он. — Отказаться нельзя. Это не просьба, это смотр. Государь уже прямо высказал мне свое недовольство, нашим нарочитым пренебрежением светом. И без того уже шепчутся.

— О чём шепчутся?

— О том, что я прячу жену, как скупой прячет золото. И что опасаюсь, что молодая супруга сбежит при первой же возможности.— Он шагнул к двери. — Ступайте спать, Лизавета Михайловна. В четверг вам понадобятся силы.

Он ушёл, а Лиза всё стояла с нераспечатанным конвертом в руке, чувствуя, как внутри затягивается тугой узел.

* * *

Зала дышала жаром, как печь. Воск сотен свечей плавился в люстрах, капал на паркет, и от этого запаха — горячий воск,мёд, дым, пудра — у Лизы першило в горле. Она стояла подле мужа, обмахиваясь веером, и смотрела, как по кругу идёт мазурка, а полы сюртуков взлетают, точно крылья чёрных птиц.

Верский молчал. Он весь вечер молчал, только кланялся знакомым и подносил ей лимонад, и от этой предупредительности без тепла Лизе становилось тошно. Она ловила себя на том, что следит за его руками: как он поправляет манжет, как держит бокал, как скользит большим пальцем по ножке, медленно, в такт музыке. И тело её отзывалось на это помимо воли — низом живота, сжатием, от которого хотелось свести колени.

— Вам дурно? — спросил он, не глядя.

— Отчего же? Мне весело.

— По вам видно.

Лиза вспыхнула. Прежде чем она успела ответить, их окружили: жена сенатора Страмынского, Мария Львовна, подошла под руку с мужем. Лиза видела её и раньше — на обручении, на венчании, в церкви, — но всегда издали, среди других нарядных женщин. Теперь, вблизи, от неё невозможно было отвести глаз.

Мария была высокая, с шеей белой и длинной, как у лебедя, и плечами, будто выточенными из слоновой кости. Тёмные волосы подняты высоко, открывая уши с тяжёлыми изумрудными серьгами. Она не была юной, но от неё исходил тот спокойный, сытый блеск, какой бывает только у женщин, давно знающих цену своей привлекательности.

— Лавр Дмитриевич, — произнесла она низким голосом, и веер в её руке замер. — Как редко вы стали появляться. Совсем заперли себя.

— Служба, — коротко ответил Верский.

Он поклонился, но Лиза заметила: рука его, державшая бокал, напряглась так, что побелели костяшки.

Мария перевела взгляд на Лизу, улыбнулась одними губами.

— Княжна. Или теперь уж графиня? Простите, всё не привыкну. Вы прелестны, право. И так, – она сделала многозначительную паузу, буд-то в поисках достойной комплимента черты, и никак не могла найти ничего подходящего, но закончила до того, как пауза стала неприличной. — свежи.

Последнее слово прозвучало так, будто "свежа" скорее недостаток.

— Мы так давно не имели удовольствия видеть вас. Весь сезон были лишены вашего общества. — Перебил жену Василий Страмынский. — Эх молодость, молодожены часто считают общество друг друга более чем достаточным. Как вам статус замужней дамы, Елизавета Михайловна. Не слишком ли наш новый ректор строг к вам?

— Благодарю, — сказала Лиза ровно. — Отнюдь, я окружена заботой. Правда муж мой, верно, скучает со мной. Он так молчалив.

Мария рассмеялась — тихо, горлом.

— О, Лавр никогда не был говорлив. Но скучать с ним невозможно. Не правда ли, друг мой?

Она смотрела на Верского, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Лиза вдруг ощутила себя лишней.

— Лавр, вы позволите похитеть вашу очаровательную супругу для мазурки ? — Сенатор проворно завладел её рукой.

Лавр учтиво кивнул, но уходя к танцующим, Лиза успела увидеть и услышать, как Мария наклонилась к Верскому.

— Мне нужно сказать вам два слова, — проговорила она вполголоса. — О деле моего брата. Вы обещали.

Верский помедлил. Лиза видела, как дрогнул его подбородок.

— Хорошо, — сказал он и поставил бокал на поднос пробегавшего лакея.

И пошёл за Марией. Та взяла его под руку — просто, привычно, как берут вещь, которая давно твоя, — и они двинулись к выходу из залы, к левому анфиладному проёму, за которым темнел коридор.

Лиза смотрела им вслед, совершенно не слушая болтавню сенатора. Сердце стучало у самого горла. Она видела, как Мария наклонилась к нему, что-то шепча, и как рука её скользнула с его локтя на запястье.

— Прошу простить меня, Василий Андреевич, но у меня слишком закружилась голова. — нашла предлог для завершения танца.

— Мадам дурно? — сенатор услужливо подхватил её под локоть, выводя из толпы танцующих.

— Нет, — Лиза высвободилась. — Мне нужен воздух.

Она не знала, куда они пошли. Но ноги сами понесли её к тому же проёму. По дороге не глядя она схватила бокал с подноса. Затем был коридор, полупустой, с ковровой дорожкой, глушившей шаги. Двери по сторонам. Одна приоткрыта — из неё полоска свечного света.

Лиза остановилась у косяка, не дыша.

Голоса доносились глухо, но разборчиво.

— Ты не изменился, — говорила Мария. — Всё такой же. Холодный словно твоя истинная фамилия.

— Моя истинная фамилия Верский. — голос Верского, ровный и холодный. — Мария Львовна, вы просили два слова. О деле.

— О деле, — повторила она с усмешкой. — Какие дела, Лавр? Ты знаешь, зачем я тебя позвала. Ты всегда знаешь.

— Не знаю.

— Лжёте. Вы же видите вероятности, дорогой мой. Просчитайте. Что сейчас произойдёт. Что я скажу.

Тишина. Потом шорох ткани.

— Ты женился на девчонке, — голос Марии стал ниже, жёстче. — На этой… с её даром и её проклятьем. Император велел и ты побежал исполнять, как вышколенный пёс. А я смотрю на тебя и думаю: где тот Лавр, который…

— Мария, — перебил он.

— Что, правда глаза колет? Она же дитя. Наивная, пустая. Ничего не знает. Не умеет доставить удовльствия такому мужчине, как ты. Что ты с ней делать будешь, а, Лавр? Учительствовать по ночам?

Лиза закусила губу. Кровь прилила к щекам.

— Вы говорите о моей жене, — произнёс Верский. Голос его не стал громче, но в нём появилось что-то такое, от чего у Лизы по спине пошёл холод. — Я бы советовал вам выбирать выражения. Даже здесь. Даже вам.

— Даже мне? — Мария засмеялась. — А помнишь, как ты целовал меня? Здесь. В этой самой библиотеке. Мы стояли у окна и у тебя дрожали руки.

— Довольно.

— Нет. Ты помнишь. Ты помнишь всё.

Снова шорох. Шаг. Ещё шаг.

Лиза выглянула на дюйм.

Она стояла вплотную к нему. Лица Лизе не было видно — только профиль Верского, прямой, напряжённый, и рука Марии, легшая ему на грудь, на тёмное сукно мундира, пальцы растопырены, ногти бледные.

— Ты не любишь её, — прошептала Мария. — Ты не можешь её любить. А меня — помнишь, как?..

Она приподнялась на носках и поцеловала его.

Лиза увидела, как пальцы Верского сжались на её плече — не оттолкнули, нет, сжались, впились, и от этого зрелища внизу живота у Лизы вспыхнуло и опало разом: жар, тошнота, стыд. Она не могла отвести глаз. Видела, как губы Марии двигаются по его рту, как Верский стоит неподвижно, точно оглушённый, и как, наконец, — вечность спустя — он отстраняется, берёт её за запястья и отводит от себя.

— Всё, — сказал он сипло. — Уходите. Сейчас же.

— Лавр…

— Уходите.

Лиза отпрянула от двери. Бокал в её руке — откуда? — был при ней. Она поставила его на подоконник в коридоре и пошла обратно в залу, на негнущихся ногах, чувствуя, как бьётся в висках.

Музыка грянула снова.