Глава 17

Глава 17

Ночь Лизе не запомнилась как сон: она провалилась в неё с открытыми глазами, а вынырнула оттого, что в комнате стало тише. Так тихо, что слышно было, как под дверью скребётся мышь и как на лестнице оседает свеча в огарке.

Она сидела в кресле, придвинутом к кровати Ваньки. Плечо затекло, шея болела от неудобного положения. Кашель, не отпускавший мальчика весь вечер, теперь затих. Лиза не сразу поняла, радоваться этому или пугаться, и наклонилась ближе, всматриваясь в серое лицо ребёнка.

У постели стояла Шурка.

Она не слышала, что Лиза проснулась. Стояла спиной, босая, в длинной ночной рубахе, которую горничная выдала ей накануне, — рубаха была велика, сползала с худого плеча. Девочка положила ладони мальчику на грудь, туда, где под рёбрами тяжело ходило больное дыхание, и что-то шептала. Слов Лиза разобрать не могла. Зато увидела, как по кистям Шурки пробежал тёплый отсвет — рыжеватый, как уголь, разгорающийся под пеплом. Свет лился не из свечи: он шёл изнутри, из самих пальцев, и вливался в грудь мальчика.

Дыхание Ваньки выровнялось. Хрип, сидевший в нём глубоко, как гвоздь, отступил. Жар, от которого щёки ребёнка горели пятнами, пошёл вниз, к простыне, и растворился.

Лиза замерла в кресле. Сказать или не сказать — она не знала, и оттого сидела, как каменная, и смотрела, как уличная девчонка, стриженная под мальчика, делает то, чему в Университете Волхования и Чародейства учили три года и чему не всякого выпускника допускали. Перед ней был стихийный дар. Необученный, необузданный, растущий сам по себе, как трава между камней.

Шурка отняла ладони. Отсвет погас. Девочка постояла мгновение, качнулась, ухватилась за спинку кровати, потом тихо отошла к окну и села на пол, притянув колени к подбородку. Она так и не заметила Лизу.

Лиза встала не сразу. Сначала прислушалась к себе: сердце билось ровно, а вот в кончиках пальцев покалывало — её собственный дар отозвался на чужой, как отзывается вода в стакане на дальний подземный гул. Она одёрнула рукав, закрывая ладони, и тихо вышла в соседнюю комнату, чтобы не напугать девочку.

Утром Ванька проснулся в сознании. Он не закашлялся, а только обвёл комнату мутными глазами и попросил пить. Лиза сама поднесла ему кружку с разведённым вином, придержала голову. Мальчик пил, как пьёт больной зверёк, — короткими глотками, не отрывая от неё глаз.

— Где Шурка? — спросил он хрипло.

— Рядом, — сказала Лиза. — Она всю ночь была рядом.

Шурка спала на полу у стены, свернувшись. При первых словах она вскинулась, будто и не спала вовсе. Взгляд у неё был колючий, настороженный. Она смотрела на Лизу, как смотрит дворовая кошка, которую загнали в угол и которая ещё не решила — шипеть или царапаться.

— Тебе лучше, — сказала Лиза мальчику. — Лежи. Лекарь придёт после полудня.

Шурка встала, отряхнула рубаху, подошла к кровати. На Лизу она больше не смотрела.

День прошёл в том, что в доме всё шло своим чередом, а в комнате наверху — своё. Лиза несколько раз поднималась к детям, носила бульон, меняла повязку на лбу Ваньки, вытряхивала подушки. Шурка отмалчивалась. Ела мало, из рук Лизы не брала — ждала, пока та поставит миску на стол и отойдёт. Лекарь, явившись, долго слушал мальчика, качал головой и говорил, что кризис миновал, чему Лиза, по его мнению, должна радоваться. Она радовалась, но молчала о том, что видела ночью.

К ночи Ванька уснул крепко. Шурка сидела у его кровати на стуле, не ложилась. Лиза поняла: девочка что-то задумала.

Она не ошиблась.

Под утро, когда небо за окном только начало сереть, Лиза проснулась от осторожного скрипа половиц. Она встала в коридоре и увидела: Шурка ведёт Ваньку к чёрной лестнице. Мальчик был закутан в одеяло, ноги у него заплетались, но он шёл. Сама Шурка успела одеться в своё прежнее платье и теперь тащила через плечо узел с хлебом, который, видно, стащила на кухне.

Лиза хотела окликнуть, но не успела. Внизу, у двери, ведущей во двор, из темноты выступил Верский.

Он не кричал. Просто встал так, что перекрыл дорогу, — большой, тёмный, с неспокойным лицом человека, который не спал всю ночь. Шурка замерла. Ванька вцепился в её руку.

— Куда? — спросил Верский негромко.

Шурка выпрямилась. Подбородок у неё задрожал, но голос был дерзкий.

— Куда надо. Мы не ваши. Пустите.

— Больной ребёнок, — сказал Верский. — Ты выведешь его на холод в одной рубахе, и к вечеру он умрёт.

— Не умрёт, — огрызнулась Шурка. — Я за ним смотрела, пока вы тут спали.

— Ночью смотрела, — подтвердил Верский. — Я видел.

Шурка вздрогнула, но не отступила.

— Мне всё равно, что вы видели. Мы уходим.

Верский не шелохнулся.

— Куда? Обратно на чердак? В подмастерья? Или в острог, где вас подберут за кражу пирога?

— Вас не касается.

— Касается. Ты в моём доме. И ты знаешь, что я не отойду.

Шурка вскинула голову и посмотрела ему прямо в лицо. Глаза у неё были светлые, злые, с той отчаянной злостью, которая у детей быстро переходит в слёзы, если её не выплеснуть.

— Я знаю, для каких таких целей, такие важные барины, как вы крадут уличных детей, — сказала она раздельно. — Нас продают. Либо мерзким стариканам, либо на кровь для чародейских дел. Я видела, как уводили детей, и после никто о них и не слыхал. А те немногие, что повертелись, так лучше бы и померли там, чем помнить что с ними сотворили. Думаете, коли я уличная, то блаженная совсем? Думаете, пряник дали да отмыли и мы на все согласные? А вот и фига вам, видали ?! –– Шурка смачно плюнула на пол, сложила кулачек в понятный всем знак из трех пальцев и воинственно трясла им перед немного удивленным подобным напором Верским.

Лиза сошла по лестнице и встала рядом с мужем, но чуть поодаль, чтобы Шурка видела её лицо. Пол под босыми ногами был холодный, и от этого голос у Лизы вышел спокойнее, чем она сама ожидала.

— Вас никто не продаёт, — сказала она. — И на кровь пускать не собираются. . Неужели тебе так хочется вновь на улицу, из домашнего тепла? Даю слово, пока вы в этом доме, вы в безопасности.

— И что? — Шурка не повернула головы. — Сегодня не на улице, завтра — где-нибудь похуже. Я уже слышала такое. Хозяин тоже говорил, что мы ему как родные, пока не явился тот человек с деньгами.

Верский посмотрел на неё долго, без насмешки.

— Захоти мы вас продать, вы бы сидели в подвале под стражей, а не в теплых кроватях. Расскажи лучше откуда в тебе дар. У простолюдин его не бывает.

Шурка дёрнулась, как от удара. Она поняла, что он знает.

— Откуда вы... — начала она и осеклась.

— Я видел ночью то же, что и княжна, — сказал Верский. — Свет у твоих рук. Жар уходит. Дыхание ровное. Этого не делают ни настойки, ни лекарь. Это делаешь ты. Безграмотно и как попало, но делаешь.

Ванька захныкал, потянул сестру за рукав. Шурка прижала его к себе, не сводя с Верского злых, блестящих глаз.

— И что теперь? — спросила она. — Теперь точно не отпустите?

— Теперь, — сказал Верский, — будем искать, кому тебя учить..

Он говорил без тепла, но и без угрозы. Шурка молчала. Лиза видела, как ходят у неё желваки и как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в узел с хлебом.

— Я не останусь, — тихо сказала Шурка.

— Останешься, — ответил Верский. — Хотя бы до тех пор, пока мальчик не сможет пройти по двору, не упав. Дальше решишь сама. Дверь не заперта. Не хочешь прожить нормальную сытую жизнь и дать брату шанс, это твой выбор.

Шурка перевела взгляд на Лизу. Та молчала, не двигаясь. Ей хотелось сказать что-то, что переломило бы эту детскую злость, но она знала: слова сейчас весят меньше, чем то, что девочка видит. А видела она, что их не хватают, не тащат наверх, не связывают.

Ванька снова захныкал. У него подогнулись ноги, и Шурка, подхватив брата, невольно отступила на шаг назад — к дому, а не к двери.

Верский посторонился.

— Наверх, — сказал он. — И мальчика обратно в постель.

Шурка постояла, глядя то на него, то на дверь, за которой серел двор. Потом резко, не глядя на Лизу, развернулась и потащила Ваньку к лестнице. Лиза пошла следом, не обгоняя.

Они уложили Ваньку. Мальчик уснул почти сразу, устав от ночных приключений. Шурка села на край кровати, обхватила колени, и только теперь Лиза заметила, что девочку колотит — мелко, от самого позвоночника, как от холода, хотя в комнате было тепло.

— Расскажи, — попросила Лиза. — Не для того, чтобы я записала. Чтобы я понимала, кого привела в дом.

Шурка долго молчала. Потом заговорила — не глядя на Лизу, глядя в окно, за которым уже занимался серый апрельский рассвет.

–– Отец был печником, и когда не пил, деньги в семье водились. Мать шила на заказ, пока были силы. Жили в Коломне, в двух комнатах при доходном доме; зимой промерзали углы, и отец всё грозился наладить печь, которую сам же и сложил у соседа, а у себя не успел. Потом мать начала кашлять. Кашляла по ночам, глухо, в подушку, чтобы не будить детей. За ней слёг отец. Умерли оба в одну весну, с разницей в одиннадцать дней, и Шурка осталась с братом одна.

Родственников она не знала. Был какой-то дядька по матери где-то под Вологдой, но адреса не было, а письма посылать не на что. Хозяин квартиры не стал ждать долго — выставил детей на улицу вместе с узлом, в котором лежали материнские серьги, деревянная ложка и образок.

Шурке тогда было девять, Ваньке — четыре. Чтобы наняться в подмастерья, она остриглась, поменяла сарафан на портки, утащив их с бельевой веревки, и стала называться Сашкой. Взяли её не сразу: в первой мастерской били за каждую оплошность, во второй не кормили. Потом подвернулся печник, взял обоих — Шурку в ученики, Ваньку при кухне, обещал стол и угол.

— Он бил конечно, — сказала Шурка глухо. — Но, не более других. Зато кормил каждый день. Каши да похлебки постные, а всё еда. А потом стали приходить люди. Смотрели на нас Ванькой, как на телков. Щупали, зубы смотрели. Один такой сказал: мальчишки здоровые, возьмём.

Она замолчала.

— Я услышала ночью, как они торговались. пять рублей за Ваньку, сесь за меня. Двенадцать рублей.

Лиза почувствовала, как у неё сами сжались кулаки.

— Считать умеешь?

— Мамка учила, мы ж городские.

— И ты сбежала, — спросила она.

— В ту же ночь. Собрала его, и тихо через людскую, да на улицу. С тех пор крали, где поспевали. Ночевали по чердакам. Я никому не говорю, что я девка, пацаном проще. И Ваньку я никому в обиду не дам! Чтобы вы там не удумали!

Она наконец повернулась к Лизе. Глаза у неё были сухие, без слёз, и оттого смотреть в них было тяжелее.

— Теперь ты знаешь. Довольна?

Лиза покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я не довольна.

Она села рядом, не касаясь девочки, и посмотрела на спящего Ваньку. Дыхание у мальчика было тихое, ровное; грудь поднималась и опускалась без хрипа.

— Ты спасла его, — сказала Лиза. — Своими руками. Той ночью я видела, как ты вытянула из него жар. Это не пустяк. Это дар.

— Дар, — повторила Шурка с кривой усмешкой. — У нас в подвале один такой тоже говорил, что у него дар. Показывал фокусы за хлеб. Потом его нашли в канаве, высушенного. Только по одежке, да по шестому пальцу и опознали.

— То фокусы, — сказала Лиза. — А то — настоящая сила. Ей надо учиться, иначе она сожжёт тебя изнутри, когда станет больше.

Шурка нахмурилась, но ничего не ответила.

В дверях появился Верский. Он вошёл неслышно, постоял у притолоки, глядя на детей, потом перевёл взгляд на Лизу.

— Человек, который хотел купить мальчика, — сказал он негромко, — что он ещё говорил? Как выглядел?

Шурка подняла на него глаза.

— Тёмный сюртук, — сказала она. — Пахло от него лакрицей. А на правой руке — перстень с чёрным камнем. Говорил тихо, а смотрел, как на скотину на ярмарке.

Верский помолчал.

— Лакрица, — повторил он.

Лиза увидела, как у него дрогнула жила на виске. Он ничего не объяснил, только кивнул. Уже у двери остановился, посмотрел на Ваньку, с которого во сне сползло одеяло, и велел, не оборачиваясь, чтобы мальчику носили есть наверх и не будили его к завтраку. Потом наклонился, коротко подтянул одеяло к подбородку ребёнка — так, будто сам не заметил, что сделал, — и вышел.

Лиза проводила его взглядом. Рука у него была тяжёлая, неловкая, точно он не привык укрывать спящих детей, но одеяло легло ровно, и Ванька во сне вздохнул глубже. Она поймала себя на том, что смотрит не в спину мужа, а на его пальцы, поправившие угол одеяла, и на то, как бережно он притворил дверь — не хлопнул, а именно притворил, оставив щель шириной в ладонь.

Мысль пришла без стука: он мог бы быть хорошим отцом. Строгим, молчаливым, таким, что ребёнок боится его до тех пор, пока не заболит живот ночью, — и тогда он окажется тем, кто сидит у постели до рассвета. Лиза представила это слишком живо: его рука на лбу ребёнка, его голос, которым он велит не спускать с больного глаз.

Щёки у неё загорелись. Она отвернулась к окну, сделала вид, что поправляет занавеску, и сама не поняла, отчего вдруг стало тесно в груди — от смущения или от чего-то, чему она не хотела давать имя.

За окном уже совсем рассвело. Шурка сидела на краю кровати, глядя на дверь, за которой скрылся Верский, и Лиза впервые за ночь увидела, что девочка перестала дрожать.