Глава 16

Глава 16

Лиза медленно опустилась в кресло. В висках гудело. Она смотрела на свои испачканные ладони и не могла понять, что теперь делать с тем, что навлекла на себя — и с девочкой, которая воровала пирог, и с мальчиком, который горит в жару, и с мужем, который узнает обо всём через час, если уже не узнал.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Иди. Лекарь пусть докладывает мне лично, не дожидаясь мужа.

Горничная кивнула и вышла. Лиза осталась одна. В доме снова было тихо, только сверху, из людского крыла, доносился ровный, тяжёлый звук — кашель, который всё не унимался.

Лекарь сошёл вниз, когда на улице уже смеркалось.

Лиза сидела в гостиной, не зажигая свечей, и вздрогнула, когда в дверях выросла его тёмная фигура.

— Ну что? — спросила она, вставая.

— Воспаление лёгких, — сказал лекарь, снимая перчатки. — У мальчика. Худое дитя, ослабшее. Пульс частит, в груди хрипы, жар сильный. Я пустил кровь, велел горчицу на грудь и питьё тёплое с липовым цветом. Но, сударыня, надобно смотреть за ним ночью. Если к утру жар не спадёт, я не поручусь.

— Что нужно, чтобы он выжил? — спросила Лиза прямо.

Лекарь помолчал.

— Покой, тепло, еда. И молитва. Остальное — как бог даст.

–– А волховские средства?

Брови лекаря поползли вверх.

–– Елизавета Михайловна, возможно ли, тратить столь ценные снадобья на уличных оборванцев?

–– Скажите пожалуйста, Карл Рудольфович, наш дом похож, на дом нуждающихся людей ?

–– Прошу простить меня, если посмел оскорбить вас, ваша светлость, признаться я просто не привык к такой.. кам.. доброте.

Лиза поняла, что хотел сказать врач. Имел в виду он вовсе не доброту, а расточительность и это возмущало. Почему покупку веера отделанного слоновой костью не считают расточительностью, а помощь ребенку считают блажью.

— Вы останетесь на ночь?

— Коли прикажете, останусь. Только мальчишке не я нужен, а сиделка. Жар будет ломать его до рассвета. А я бы пока лучше приготовил снадобье, коли вы настаиваете.

Лиза кивнула:

— Я сама посижу. Покажите, что делать.

Лекарь посмотрел на неё с сомнением, но возражать не стал. Объяснил про уксусные обтирания, про то, как менять тряпицы на лбу, про питьё — часто и понемногу. Лиза слушала, запоминая, и чувствовала, как внутри поднимается знакомое, почти забытое за эти недели чувство: дело, которое нужно делать сейчас, сию минуту, не оглядываясь.

Поднявшись в людское крыло, она тихо вошла в комнату, где уложили детей. Младший лежал на узкой кровати, дышал неровно, в бреду что-то шептал. Старшая сидела на полу возле кровати, привалившись спиной к стене, и не спала. Увидев Лизу, она вся напряглась, как струна.

— Не спишь, — сказала Лиза негромко.

— Не ваше дело, — ответила девочка, но голос у неё был уже не тот, что на чердаке, — тише, усталее.

Лиза села на табурет у кровати, смочила тряпицу в тазу с водой, отжала и положила мальчику на лоб. Девочка следила за каждым её движением, не мигая.

— Как тебя зовут? — спросила Лиза снова.

Молчание, только глаза блестят, как у дикого зверька.

— Не хочешь — не говори. Но мне надо как-то тебя называть.

Девочка отвернулась.

— Шурка, — буркнула она наконец. — Меня Шурка. А его — Ванька.

— Шурка и Ванька, — повторила Лиза. — Хорошо.

Ванька закашлялся, заметался на подушке. Лиза придержала его за плечо, не давая сбить одеяло, и стала шептать то, что само пришло на язык: «Тихо, тихо, всё хорошо, вода все смоет». Она сама не знала, откуда брались эти слова — из тех ли ночей, когда она сама болела в детстве и дядя сидел у её постели, из того ли, что теперь, без дяди, в ней проснулась какая-то другая, незнакомая ей самой Лиза.

Шурка смотрела на неё во все глаза. Потом вдруг опустила голову на колени и заплакала — беззвучно, вздрагивая плечами.

Лиза не стала её трогать. Сидела и меняла тряпицы, пока за окном не посерело.

Верский вернулся поздно.

Лиза услышала его шаги внизу, в прихожей, и голос камердинера — короткий, негромкий. Потом шаги стали подниматься. Она сидела в гостиной, прямая, сложив руки на коленях, и ждала.

Дверь отворилась. Верский вошёл без стука, в дорожном сюртуке, и остановился, оглядев её — с головы до ног, медленно, как осматривают вещь, которую не ждали найти на прежнем месте.

— Мне доложили, — сказал он ровно. — Что в моём доме теперь живут двое уличных детей.

— В нашем доме, — поправила Лиза.

Он едва заметно повёл бровью.

— Пусть так. В нашем доме живут двое уличных детей, один из них болен воспалением лёгких, а моя жена всю ночь просидела у его постели вместо того, чтобы спать. Я верно понял?

— Верно.

Верский прошёл к окну, остановился спиной к ней. Молчал долго. Лиза видела только его затылок и то, как напряглись плечи.

— Почему вы не оставили их там? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Потому что там он умер бы, — сказала Лиза. — И потому что я так решила.

Он обернулся. Лицо его было спокойным, только в уголке рта дёрнулся мускул.

— Вы хоть понимаете, что это за дети? Кто они, откуда, кто их ищет, что они видели и на кого работают?

— Это дети, — сказала Лиза. — Девочка и её брат. Ему шесть лет. Он болен. Остальное я выясню.

Верский смотрел на неё, не мигая. Потом усмехнулся — коротко, невесело.

— Выяснит она. — Он покачал головой. — Елизавета Михайловна, вы впустили в дом двух незнакомцев в городе, где представителей вашей семьи убивают, как мух в июньский день, и не поставили меня в известность.

— Вы сами сказали, что редко бываете дома, — ответила Лиза. — И что не рассказываете, что происходит. Я не стала вас беспокоить.

Он шагнул к ней. Лиза невольно отпрянула, но сдержалась, осталась на месте.

— Меня можно беспокоить, — сказал Верский тихо. — Когда в дом приводят детей с улицы, меня можно и нужно беспокоить. Это не блажь, это безопасность.

— Моя блажь, выходит, спасла его, — сказала Лиза, поднимая глаза.

Они стояли друг против друга. Между ними было не больше шага, и Лиза снова почувствовала то самое, что всегда поднималось в ней рядом с ним — жар, от которого трудно дышать, и злость, и желание оттолкнуть, и что-то ещё, чему она упорно не давала имени.

Верский первым отвёл взгляд. Отошёл к двери, взялся за ручку.

— Пусть лекарь остаётся, пока мальчик не встанет, — сказал он, не оборачиваясь. — Детей из дома не выпускать. За девочкой приглядывать. Завтра я сам с ней поговорю.

— Она вас испугается, — сказала Лиза ему в спину.

— Может это и к лучшему, может побоится делать глупости. — ответил Верский и вышел.

Лиза осталась стоять посреди комнаты. Сверху, из-под потолка, снова донёсся кашель — ровный, настойчивый, как напоминание, что ночь ещё не кончилась. Она подобрала юбки и пошла наверх.