Глава 5

Глава 5

Павел принял княжну Стоянову в малом кабинете. Лиза стояла перед письменным столом сама, соблюдая положенную дистанцию — не ближе трёх аршин от трона-кресла, как велели придворные наставления для дам, допущенных к высочайшей аудиенции. В кабинете пахло воском и старым деревом.

Первым, к своему удивлению, Лиза увидела, одетого во все черное Верского, буд-то это у него траур. Он стоял у окна, с видом человека, которого сюда занесло случайно и который, будучи отвлечен от важных дел несколько сожалеет об этом. Лавр Дмитриевич держал руки за спиной и смотрел в сторону реки. Её темные воды ярко выделялись на фоне покрывшихся снегом набережных, будто поглощая и без того скупо подающий с хмурого неба свет. Появление Лизы Верский полностью проигнорировал, не удосужившись даже бросить взгляд в её сторону, что было, пожалуй, даже оскорбительно, и уж точно нарушало все правила приличия в общем, и нормы придворного этикета, в частности. Лиза перевела взгляд на императора.

На Павле был мундир старого покроя — без лишних аксельбантов и пышных лацканов, в духе прусской моды, которую государь почитал единственно достойной. Он не любил показной роскоши: даже на столе не было ни золота, ни хрусталя — только строгий письменный прибор из тёмной бронзы и нарочито строго оформленные часы, корпусом которым служил белоснежный мрамор.

–– Рад приветствовать вас, Елизавета Михайловна. Прежде всего, прошу примите мои соболезнования. Мы разделяем ваше горе. Смерть Афанасия Петровича огромная утрата, как для империи, так и для нас лично.

–– Благодарю вас, Ваше Величество. –– Лиза прекрасно понимала, что её позвали не для соболезнований.

В кабинете установилась молчание, нарушаемое лишь тиканием часов.

Павел кивнул. Один раз. Этого хватило, чтобы в тишине кабинета прозвучало как дозволение говорить.

— Ваше Императорское Величество, — начала Лиза, склонив голову ровно настолько, чтобы не нарушить границу между почтительностью и унижением, и сделала лёгкий полупоклон, приличествующий титулованной даме при обращении к монарху. — Я прошу позволения высказаться по вопросу, который касается меня лично и который, убеждена, поддаётся разрешению к взаимному удовлетворению.

Она готовилась к этому разговору три дня, репетируя каждую фразу перед зеркалом, чтобы голос не дрожал, а осанка не выдавала волнения. Слова вышли именно так, как она их выстраивала, — ровно, без дрожи, будто читала доклад на заседании совета.

— Григорий Фёдорович Устюгов, — продолжила Лиза, — человек достойный, из семьи с безупречной репутацией. Мы знакомы с детства, и я убеждена, что этот союз обеспечит…

— Устюговы, — сказал Павел. Негромко, с легким недоумением, словно преподаватель ответ у нерадивого студента.

— Да.

— Род без дара.

— Это так, однако…

— Елизавета Михайловна,

— Павел встал из-за стола и подошел к камину. Движение было медленным, почти церемониальным, и Лиза поняла, что разговор окончен раньше, чем она успела его начать. — Вы наследница Стояновых. Единственная. Род ваш входит в совет двенадцати с тех пор, как Василий Второй поставил свою подпись рядом с именами волхвов, которым было угодно его поддержать в феодальной войне. Это не сословная условность, это — государственное устройство. Вы женщина, и не можете представлять интересы рода, потому за вас там будет присутствовать супруг.

— Совет существует негласно, — заметила Лиза. — Синод…–– Она уже поняла к чему движется разговор.

— Ни Совет, ни синод не нуждаются в ваших разъяснениях относительно собственного положения, — ровно перебил Павел. — И я — тоже.

Верский у окна чуть шевельнулся. Лиза не повернулась. Её с детства учили: на аудиенции взгляд держат либо на монархе, либо в пол, если дозволения смотреть не дано.

— Если Устюгов не наделён даром, — продолжал Павел, — он не займёт место в совете. А место должно быть занято, и занято человеком, которому я могу доверять. Поймите мне нужен этот голос. Империи необходимы реформы, иначе их проведут снизу, как во Франции. Помимо этого, вопрос о наследнике рода Стояновых есть также вопрос государственной необходимости — вы это понимаете не хуже меня. Одарённый наследник. Не просто наследник.

Лиза сжала пальцы. Складки платья скрыли это достаточно хорошо — ещё одна хитрость, усвоенная в свете: скрывать волнение за тканью и кружевом.

— Отсутствие дара у отца не означает…

— Снижает вероятность существенно, — сказал от окна Верский.

Она всё же повернулась. Он смотрел теперь на неё — не с насмешкой и не с участием, а с той холодной внимательностью, с которой когда-то просматривал её работы по теории вероятностей, прежде чем написать на полях одно слово: «Поверхностно».

–– Какое отношение вы имеете к этому делу, Лавр Дмитриевич? Почему присутствуете здесь и дозволяете себе высказывать мнение, о котором вас не спрашивали? –– Лиза решила, что нет смысла соблюдать этикет в отношении человека его полностью игнорирующего.

— Государь только что изложил именно тот аргумент, который я бы привёл первым. Так что мы с ним, вероятно, сэкономили ваше время.

— Вероятность, — повторила Лиза. — Это единственное слово, которое вы умеете произносить?

— Я преподаю теорию вероятностей грядущего. Было бы странно, если б я им пренебрегал.

Павел наблюдал за этим обменом с видом человека, который уже знает, чем кончится партия, и следит за ней без особого волнения. Его лицо казалось грубым: курносый нос, большой рот, вытянутый овал, будто вылепленный не для покоя, а для вечной настороженности. Но глаза — они противоречили всему остальному облику: глубокие, умные, с пронзительной ясностью взгляда. В них читались и усталость долгих лет ожидания престола, и внезапная способность к мягкому, почти ласковому выражению — но сейчас в них была только железная собранность.

— Елизавета Михайловна, — сказал он, не повышая тона, но в кабинете от чего-то стало холоднее — вам не кажется, что это я решаю, кому следует присутствовать в моем кабинете, а кому нет? Прекратите пререкаться с моим тайным советником. Вопрос вашего замужества решен!

Лиза медленно перевела удивленный взгляд обратно на императора. Он не случайно подчеркнул статус Верского. Тайный советник – третий ранг по табели, равный генерал-майору. Высоко же взлетел бастард рода Северских. Лизу очень интересовало за какие-такие заслуги, что Екатерина, что Павел осыпали этого выскочку титулами и милостями.

— Решён, — повторила она. — Без моего участия.

— С вашим. Вы сейчас здесь.

— Государь, я…

— Вашим мужем станет граф Верский.

В кабинете вновь стало тихо. Она посмотрела на Верского и с удивлением поняла, что тот уже смотрит не на реку, поймав его взгляд в отражении на стекле.

Лиза не сразу нашла слова. Это было неприятное ощущение — она привыкла находить их быстро.

— Вы упрекнули Устюговых в худородности, тогда как Лавр Дмитриевич, — произнесла она наконец, почти ровно, — вовсе является бастардом.

— Признанным, — сказал Павел. — Единственным наследником князя Северского. Род Северских в совете. Дар у него есть, и дар значительный — вы это знаете лучше других, вы учились под его руководством. Этот брак даст ему место в совете как супругу наследницы Стояновых, а впоследствии, когда к нему перейдёт место Северского, перевес станет достаточным.

— Для ваших реформ, — сказала Лиза.

— Для блага империи, — поправил Павел, без раздражения, как поправляют ребёнка, написавшего слово с ошибкой.

Она снова посмотрела на Верского. Он не выглядел ни торжествующим, ни смущённым.

— Вы хотя бы имеете что-нибудь сказать? — спросила она.

— Мои слова способны что-либо изменить?

— Это касается вас так же, как меня.

Верский чуть наклонил голову — почти как в ответ на формальный поклон, но без лишней церемонности.

—Вы правы, а еще больше это касается воли Государя и судьбы страны, — сказал он. — У меня нет привычки считать себя центром вселенной. Это, по всей видимости, наследственная черта рода Стояновых — вместе с даром к заговариванию рек. Полагаю, ваш батюшка тоже был в этом убеждён.

Лиза почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Прошу вас, — сказала она, — не говорить о моём отце в подобном тоне.

— Охотно. Его личность малоприятная тема для разговора.

— Лавр Дмитриевич, — произнёс Павел тем тоном, который и так работал лучше любого крика. –– Вы забываетесь.

Верский замолчал. Слегка пожал плечом — почти незаметно, как человек, который оговорился и не считает нужным особенно об этом сожалеть.

— Ваше сиятельство, — тон Павла стал еще более вкрадчивым, — я понимаю, что это не тот разговор, которого вы ожидали. Но поймите и вы: положение, в котором оказался ваш род после смерти Афанасия Петровича, не терпит промедления. Инициация не может откладываться. Столица не может оставаться без защиты. А защита требует, чтобы вы были живы и здоровы — и успели дать и желательно вырастить наследника. Лавр Дмитриевич прекрасно осведомлен обо всех нюансах, первый наследник будет инициирован даром Стояновых, второй даром Северских. Раскрою вам тайну. По имеющимся расчётам, нам понадобиться ваш дар через пять лет. За это время оба ребенка должны появиться на свет. Нас не волнует их пол, важна только ваша кровь. После появления второго наследника и вашей инициации Лавр Дмитриевич обещал нам лично, что не будет настаивать более на деторождении.

Павел сказал все прямо, и Лиза за это почти его уважала.

— Значит, — сказала она, — это всё. Решено.

— Решено.

Она смотрела на государя ещё секунду. Потом на Верского — он снова смотрел в окно, и его профиль был таким же строгим, а выражение лица закрытым как и всегда, как на любом из занятий, где он разбирал её расчёты и находил в них то, что она не замечала, — и никогда не говорил «хорошо», только «поверхностно», «недостаточно», «пересчитайте».

Лиза опустила глаза. За окном кабинета Нева лежала тёмной лентой, широкой и безмолвной.

— Я услышала вас, государь, — сказала она, снова склонив голову в положенном полупоклоне, и сделала шаг назад, соблюдая ритуал выхода: не поворачиваться спиной к государю, пока не будет дозволения удалиться.

Павел едва заметно кивнул — этого хватило.

Лиза вышла, стараясь ступать ровно, не торопясь, как учили в свете: даже поражение нужно нести с достоинством, подобающим роду Стояновых.