Глава 4

Глава 4

Дядю хоронили в пятницу. Хмурое петербургское небо казалось, само не могло решить плакать ему или нет. Снег шёл вперемешку с дождём, таял на чёрных плечах сюртуков ещё до того, как успевал лечь, и студенты, которых собралось никак не меньше сотни, стояли с непокрытыми головами, держа треуголки в опущенных руках.

Лиза стояла у гроба и принимала соболезнования. Рядом, Гриша и Аннушка Устюговы с отцом, на правах давних друзей семьи.

— Афанасий Петрович был настоящим светочем науки, — говорил профессор Брянский, пожимая её руку обеими своими — сухими, в старческих пятнах. — Мы все осиротели, Елизавета Михайловна. Все до единого.

Она кивала. Благодарила. Кивала снова.

Рядом переминался с ноги на ногу Миша Горецкий, один из любимчиков дяди, частенько бывавший у него на приемах. Круглолицый и всегда немного растерянный, он смотрел в землю с таким видом, будто сам был в чём-то виноват. За ним выстроилась вся его группа: Сева Ольховский с красными глазами, он, кажется, действительно плакал, Павел Лапухин в слишком легком для погоды сюртуке тонкой шерсти. Присутствовали и студентки женского отделения. Наташа Пряхина в трауре, который ей неожиданно шёл, Анна Петровицкая, кажется больше заинтересованая присутствующими высокопоставленными чиновниками, нежели прощанием с усопшим. и ещё с десяток лиц, которые Лиза знала по аудиториям, по коридорам, по ранним завтракам в университетской трапезной.

— Он так верил в ваш дар, — шепнула Наташа, обнимая её. — Так говорил о вас.

Лиза сжала её руку и отпустила.

Она не плакала. Не потому, что не хотела, просто слёзы куда-то ушли ещё в первые сутки, выплеснулись разом ночью. Тогда, отправившись по приказу Верского в свою опочивальню в дядином доме, она быстро оставила попытки уснуть, уселась напротив камина с еле тлящими углями, обхватив колени руками и дала волю слезам. Теперь внутри было что-то другое — не пустота даже, а что-то похожее на очень тихий, очень ровный гул, как бывает перед грозой.

Дядю она любила. Это был тот редкий человек, рядом с которым можно было говорить о чём угодно — о теории связанных потоков и о том, почему у неё не выходит третья форма заговора, и о том, что она не хочет замуж, и о том, что хочет однажды уплыть куда-нибудь далеко, туда, где нет ни Невы, ни Ладоги, ни проклятия, ни обязательств перед родом. Дядя выслушивал всё это, качал головой, говорил что-то вроде «Лизавета, ты безнадёжна», — целовал в лоб и наливал ей чаю.

Дядя всегда был для Лизы тем столпом, на котором зиждился весь её мир. Матушку она совсем не знала, та умерла родами из-за треклятого проклятья. Отец оставил этот мир, когда Лизе едва исполнилось одиннадцать. Следующие десять лет, весь род Стояновых состоял лишь из двух людей: её и дяди. Теперь не стало и его.

Про похороны императрицы Лиза узнала уже после прощания, от Наташи, которая догнала её и Устюговых на выходе с кладбища.

— Представляешь, — говорила Наташа, понижая голос так, будто императрица могла её услышать, — в ту же неделю. Говорят, весь двор в трауре, и никто ни о чём другом не думает.

Лиза остановилась и посмотрела на неё.

— Всего три дня разницы, —добавил Гриша. — Потому и похороны Афанасия Петровича так скромно прошли. Все заняты приготовлениями. — я слышал, барон Дольский сказался больным, а сам не вылезает из Зимнего, все пытается переговорить с новым императором.

Лиза ничего не ответила. Она смотрела на мокрые берёзы вдоль кладбищенской ограды и думала о том, что дядя умер через три дня после императрицы, и что это событие, которое при других обстоятельствах потрясло бы весь университет, оказалось накрыто другим горем — большим, государственным, обязательным.

Афанасий Петрович Стоянов остался в тени даже после смерти.

Это было несправедливо.

Не меньше несправедливостью была невозможность вернуться в дом дяди. Тайная экспедиция опечатала его для расследования, не озвучив сроков.

— Лизонька, быть может, все же поедете к нам? – предложил Устюговых старший, когда они достигли экипажей – Не дело вас нынче одной оставаться, да и Аннушка будет счастлива вашему соседству.

— Правда Лиза, поедемте! Бог даст мы вскоре станем одной семьей, а кто, как не семья поддержит в тяжкую минуту – подхватила Анна.

— Я очень благодарна вам, правда, и поверьте очень бы хотела последовать зову сердца и отправиться вместе с вами. Но поймите, именно то, что скоро я войду в вашу семью не позволяет мне воспользоваться вашим гостеприимством. Петербургский свет жесток, а мне не хотелось бы порочить ни вашего ни своего имени. Да и дозволения императора на брак мы еще не просили. А без этого он не возможен.

За сим Лиза простилась с Устюговыми и отправилась в выделенные ей временно покои в женском отделении университета.

* * *

Присутствие Лизы в университете, с одной стороны, было оправдано дозволением покойной императрицы на преподавательскую деятельность, но вызывало много вопросов ведь назначить на должность её не успели, на то нужно было распоряжение ректора.

Первые несколько дней после похорон университет жил в странном, приглушённом состоянии. Лекции шли, трапезная была открыта, библиотека работала до девяти вечера — и всё же в этой обыденности отчетливее ощущалась тревога, как ощущается она в природе перед началом бури. В коридорах говорили тихо. В профессорской, проходя мимо, Лиза слышала обрывки разговоров, которые при её появлении прекращались.

Она не была наивной в той мере, чтобы не понимать: говорят о ней.

Про неё и говорили — про её будущее, про дар рода, про то, что теперь, когда Афанасия Петровича нет, некому тянуть её инициацию, и столице нужна защита. Это понимали все, кто хоть что-нибудь знал о Стояновых.

Но говорили и о другом.

Лиза услышала впервые в конце первой недели, в курительной комнате мужского крыла — она оказалась там случайно, свернув не в тот коридор, и остановилась за полуоткрытой дверью раньше, чем успела понять, что там кто-то есть.

— ...прочили Семёна Борисовича, — говорил чей-то голос, низкий, с хрипотцой. — Он пять лет как заместитель, всё знает, все его уважают. Кому ещё, как не ему?

— Так-то оно так, — отвечал другой, — да только, видно, у Верского руки длиннее.

Пауза. Запах табачного дыма.

— Слышал в канцелярии Его Величества говорят, он пошел выпрашивать этот пост тем же вечером, как умер Афанасий Петрович.

— Быстро.

— Очень быстро.

Лиза стояла за дверью и не дышала, задаваясь вопросом, когда бы он успел, ведь весь вечер пробыл в дядином доме.

— Я не говорю ничего определённого, — произнёс первый голос медленно, — но Верский занимается вероятностями грядущего. С родовым даром. Это ведь не просто расчёты, не просто бумаги с цифрами. Это... — пауза, — знание и дополнительные возможности. А еще эти слухи, что он может не только предсказать, но и направить. Понимаете?

— Понимаю, — сказал второй очень тихо.

Больше они ничего не сказали. Или сказали, но Лиза уже отступила назад, по коридору, стараясь не стучать каблуками о паркет.

Семён Борисович Красинцев действительно был очевидным выбором. Лиза знала его с детства — приходил к дяде по воскресеньям, пил чай, смотрел поверх очков с таким видом, будто мир в целом был ему понятен, но утомителен. Он преподавал практическую геомантию, вёл архив кафедры, знал по именам всех лаборантов. Ему было шестьдесят четыре года, и сорок из них он посвятил Университету Волхования и Чародейства.

Назначение Верского объявили через десять дней после смерти дяди.

Лиза узнала об этом за завтраком, когда Сева Ольховский бросил на стол сложенный листок университетского циркуляра и сказал «вот, полюбуйтесь», не уточняя, что именно.

Она взяла листок. Прочитала.

Граф Верский, Лавр Дмитриевич Верский, назначается ректором Императорского Университета Волхования и Чародейства по указу…

Дальше она читать не стала.

Наташа через стол наблюдала за её лицом.

— Лиза?

— Всё хорошо, — сказала Лиза и отдала листок обратно Севе.

Она взяла чашку, отпила уже успевший остыть чай и посмотрела в окно на университетский двор, где дворник сгребал мокрые листья в кучу у фонтана.

Верский. Три семестра его курса, она не забудет никогда. В аудитория с высокими окнами, от которых всегда тянуло сквозняком, всегда почему-то стоял едва уловимый запах хвои. Его манера стоять у доски — чуть боком, будто слушатели находятся где-то на периферии его внимания. И работы, её работы, которые он возвращал с пометками, короткими и неприятными. «Недостаточно обосновано». «Вывод не следует из посылки». «Потенциал есть. Реализации нет».

Она тогда думала, что он придирается. Что делает это намеренно — именно к ней, именно потому что она Стоянова, а он Верский, и между их родами старая история, о которой никто не говорит в слух, но все помнят.

Теперь она думала о курительной комнате.

О голосах за полуоткрытой дверью.

Верский занимается вероятностями. Он видит — или умеет рассчитать — то, что ещё не случилось. И дядя умер. И Верский сразу появился в его доме, и сразу подал прошение. Очень быстро.

Она не была уверена, что все это, хоть что-то значит. Но и не могла убедить себя, что ничего не значит.

Письмо пришло в четверг, в начале первой недели декабря. Флигель-адъютант императора доставил его минуя университетскую почту, устроив большой переполох, прямо к покоям княжны Стояновой.

Конверт был плотный, кремовый, с сургучной печатью — двуглавый орёл с расппавленными крыльями. Лиза знала, что открыть такие возможно, только капнув на неё кровью адресата. Уколов палец булавкой и обведя печать, она достала письмо.

Текст был коротким. Её приглашали на аудиенцию к его императорскому величеству Павлу Петровичу в ближайшую среду, в три часа пополудни. Визит будет носить неофициальный характер. Карета будет прислана к корпусу преподавательских покоев.

Она сложила письмо и положила его на стол.

За окном университета набережная блестела под фонарями. Нева была почти чёрной, темные волны недовольно бились о недавно сковавший её гранит, будто грозясь отомстить неучтивым людям за еще одно покушение на её свободу.

Лиза смотрела на беспокойную реку и думала о том, что прекрасно понимает, о чём пойдёт речь на аудиенции.

Дядя умер. Инициацию больше некому тянуть. Столица нуждается в защите. Род Стояновых — это не только она, это Нева, это беспокойная Ладога, это каждое весеннее половодье и каждый осенний шторм, это договор между водой и людьми, у которых хватило дерзости построить город посреди болот.

Ей выставят ультиматум, и больше не позволят тянуть с замужеством. Хорошо еще хоть Гриша Устюгов был здесь, и выразил готовность просить её руки у императора Павла, если понадобиться.

Она стояла у окна, глядела на чёрную воду, и чувствовала, как этот тихий ровный гул тревоги внутри становится чуть громче.