Глава 3

Глава 3

Двусторонний журнал теперь лежал в верхнем ящике, под стопкой счетов и какой-то греческой грамматикой.

Лиза положила его перед собой, открыла левую сторону — чистую, для исходящих посланий — и взяла перо. Она понятия не имела к кому обращается, и какой уровень формальности допустим. Решила, что получатель корреспонденции, простит ей отсутствие учтивости, ввиду обстоятельств. Рука двигалась сама по себе, пока мысли ещё не успели оформиться в слова.

«Афанасий Петрович Стоянов, ректор Императорского Университета Волхования и Чародейства, скончался сегодня ночью. Прошу указаний и помощи».

Она чуть помедлила и дописала внизу:«Княжна Елизавета Михайловна Стоянова».

Написанные на бумаге слова, окончательно лишили Лизу сил, буд-то окончательно сделав смерть дядюшки реальностью. Глаза начали наполняться слезами. Страницы блокнота вдруг самостоятельно перелистнулись, остановившись на стороне приема сообщений.

«На все воля Божья. Люди из дворца уже отправлены».

Лиза прочитала скупые слова в недоумении. А она еще боялась, что её сочтут недостаточно учтивой.

Кабинет дядюшки она знала с детства — ещё тогда, когда сама была ростом с тот самый стол, за которым сейчас сидела. Маленькой она часто пряталась здесь за портьерами, а папа и дядя делали вид, что совсем не замечают этого, вплоть до её эффектного появления. Здесь всегда пахло табаком, немного пылью и конечно же чарами, особенно сильные они оставляли специфический аромат, луга после дождя. Дядюшка колдовал часто, от того аромат этот, витал в кабинете всегда. Сейчас запах остался, а дядюшки не было. Это с трудом укладывалось в голове.

Лиза смотрела на стол.

Бумаги лежали не очень аккуратными стопками — дядюшка был человеком педантичным в том, что касалось чужих бумаг, и совершенно хаотичным в том, что касалось собственных. Корреспонденция была сложена отдельно: несколько официальных конвертов с печатями университетского совета, счёт от книготорговца и стопка писем, перевязанная бечёвкой без всякой системы — часть запечатана, часть уже вскрыта.

Лиза потянулась к стопке.

Отдернула руку, в неуверенности уместности чтения чужой корреспонденции. Но решив, что адресат уже не сможет с ними ознакомиться, а она его единственная наследница, Лиза решительно схватила сразу несколько конвертов.

Первые два письма оказались скучны: какой-то профессор жаловал на недостаточное финансирование его исследований, декан факультета естественных чар просил разрешения перенести экзамен. Третье было от поставщика ингридиентов, четвёртое — от дальней родственницы из Пскова, которая жаловалась на ревматизм и не забыла между строк похлопотать о месте для племянника. Лиза откладывала их одно за другим.

На пятом она остановилась.

Почерк этот она уже где-то видела— угловатый, с резкими нажимами, буквы стояли прямо, без наклона, словно их вбивали в бумагу, а не выводили. Подписи под письмом не было. в самом начале стояло обычное обращение: «Милостивый государь Афанасий Петрович».

Лиза пробежала глазами первый абзац. Потом перечитала.

Потом перевернула страницу и посмотрела, нет ли там подписи.

Подписи не было. Зато в конце второй страницы стояло: «граф В.» — и дата«Первое ноября». Значит с момента его написания, прошло менее недели. Возможно именно оно послужило причиной последнего их с дядей разговора.

Граф В.

Лиза знала одного графа В, и именно ему принадлежал этот такой же, как и его хозяин прямой и угловатый почерк.

Она поднесла письмо ближе к свече и прочла ещё раз, медленно, слово за словом.

Граф Лавр Андреевич Верский, преподаватель теории вариативности будущего, холодный и невыносимый человек, который дважды не засчитал её контрольную работу по причинам, которые Лиза до сих пор считала надуманными. Тот самый граф Верский, который единственный в комиссии высказал сомнения в «целесообразности предоставления» ей права преподавания артефакторики — этот самый граф Верский просил у Афанасия Петровича её руки.

Просил обстоятельно. Подробно, приводя массу доводов.

Лиза дочитала до конца, отложила письмо и уставилась в темноту за окном.

Доводы были, надо признать, выстроены логично. Верский писал о положении рода Стояновых, о необходимости защитить наследницу, о том, что в нынешних обстоятельствах промедление опасно. Что империи слишком необходим наш род, чтобы позволить ему угаснуть. Ни слова о чувствах — ни единого. Только обстоятельства, соображения и выводы, точно это была не просьба о руке, а докладная записка в канцелярию.

Лиза почувствовала что-то вроде обиды. Это было глупо — она сама не хотела замуж, она с трудом терпела Верского как преподавателя, и мысль о нём как о муже казалась ей примерно такой же привлекательной, как перспектива провести остаток жизни в архиве университетской библиотеки. И всё же.

Он мог бы поговорить с ней.

Просто поговорить. Сначала — с ней, а потом уже с дядюшкой. Это было бы хотя бы учтиво.

Но граф Верский, видимо, не считал её мнение существенным обстоятельством, достойным упоминания в списке аргументов.

Она сложила письмо и убрала обратно в стопку.

За дверью послышались шаги — много, не одна пара, и ритм у них был военный, чёткий, с тем особым тяжёлым звуком, который бывает у людей, привыкших ходить строем. Лиза выпрямилась.

Дверь открылась.

Первым вошёл человек в тёмном мундире без знаков различия — такие носили в Тайной экспедиции. Раньше Лизе доводилось видеть их лишь издали. За ним ещё двое, одинаково молчаливых. А следом, чуть помедлив на пороге появился граф Верский.

Он был в том же виде, что обычно на кафедре: тёмный сюртук, безукоризненно застёгнутый, пуговицы начищены и отливают серебром, идеально белый галстук выглядывает из-под воротничка. Лицо — непроницаемое. Увидев её, он не удивился, или, во всяком случае, ничем не показал этого.

— Княжна, — сказал он.

— Граф, — ответила Лиза.

Она смотрела на людей в тёмных мундирах.

— Тайная экспедиция, — заключила она. — Вы занимаетесь политическим сыском.

—Невероятная осведомленность, — съязвил Верский.––Всегда отмечал вашу любовь озвучивать очевидное.

— Ректор университета скончался у себя в кабинете. Это не дело для политического сыска.

— Вы, должно быть, удивитесь, но обстоятельства иногда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Я не удивлюсь, — сказала Лиза. — Я спрошу прямо: что вы здесь делаете?

Верский прошёл к столу, мельком оглядел бумаги — именно мельком, так, что непонятно было, видит ли он что-нибудь вообще, или просто привычка — и остановился у книжной полки.

— Прямые вопросы, — сказал он, — предполагают, что собеседник расположен к прямым ответам.

— А вы не расположены?

— Я расположен к точным ответам. Это несколько другое. — Он взял с полки какой-то том, посмотрел на корешок и поставил обратно. — Скажите лучше, что вы успели просмотреть за то время, пока здесь сидели?

Лиза чуть помедлила.

— Переписку.

— Всю?

— Часть.

Верский повернулся к ней. Выражение лица у него не изменилось — оно у него вообще почти никогда не менялось, это Лиза помнила ещё по лекциям, — но взгляд его стал чуть внимательнее.

— Что именно вас заинтересовало?

— Письмо без подписи, — сказала Лиза. — Только инициал.

Молчание длилось секунды три.

— Ясно, — сказал Верский.

— Мне не вполне, — ответила Лиза. — Вы не объясните, почему сочли возможным вести переговоры с дядюшкой, не удосужившись прежде переговорить со мной?

Один из людей в тёмных мундирах кашлянул. Верский посмотрел на него, и тот немедленно нашёл причину изучить противоположную стену.

— Это вопрос протокола, — сказал Верский.

— Это вопрос элементарной вежливости.

— Похвально, что вы их разграничиваете, — он снова взял с полки книгу, на этот раз, кажется, просто чтобы занять руки. — Переговоры с опекуном — стандартный порядок в подобных делах. Ваше мнение было бы следующим этапом.

— Следующим, — повторила Лиза.

— Именно.

— То есть не первым.

— Логика у вас безукоризненная, — Верский вновь издевался — Это всегда было вашей сильной стороной, в отличие от практической части.

Лиза почувствовала, как что-то внутри отчётливо дёрнулось.

— Моя практическая часть на второй ступени получила оценку «весьма похвально».

— От профессора Ильинского, который засчитывал работы по принципу искренности намерений.

— А от вас — незачёт без внятных объяснений.

— Объяснения были вполне внятными. Вы просто сочли их несправедливыми.

— Потому что они такими и были.

Верский поставил книгу на место и посмотрел на неё с тем выражением, которое Лиза про себя всегда называла «кафедральным» — чуть отстранённым, чуть скучающим, как у человека, который уже знает ответ, но ждёт, когда собеседник сам до него доберётся.

— Мы можем продолжить этот разговор в другой раз, — сказал он. — Сейчас мне нужно осмотреть кабинет. Я попрошу вас не касаться больше бумаг и не покидать дома.

— Вы меня задерживаете?

— Я прошу вас оставаться в пределах дома до утра. Это разные вещи. И если хотите знать, эта просьба ––Верский сделал акцент на последнем слове ––более относится к вопросу обеспечения вашей безопасности, нежели с чем-то иным.

Лиза отправилась в приготовленную ей опочивальню. Сон никак не приходил, беспокойный ум отказывался успокоиться и отдохнуть. Лизу то душили слезы, то охватывала странная опатия, мысли в голову приходили хаотично и беспорядочно. Вдруг она вспомнила, что завтра к дяде должен был прийти Гриша, и надо бы утром первым делом отправить ему письмо о случившемся. Не оставляли и мысли о еще однои неожиданном претенденте на её руку. За окном горел фонарь, и в его свете было видно, как по двору идут ещё двое в тёмных мундирах — к боковому входу, к лестнице, ведущей в жилые покои. Тайная экспедиция работала аккуратно и быстро. Лиза смотрела на них и думала, что Верский появился в их доме слишком скоро. Путь от Зимнего должен был занять гораздо больше времени.