Глава 4

После разговора с девочкой, на меня словно снизошло какое-то умиротворение. Все личные душевные переживания отошли на второй план, и в голове стали формироваться зачатки плана, как можно хоть что-то изменить. Главное — стать известным, чтобы к моему голосу могли прислушаться, а это в советское время можно было сделать, пожалуй, только через кино, спорт или партийную карьеру. Экран мне точно не светил, но вот последних двух я имел определённый опыт, являясь в подростковом возрасте кандидатом в мастера спорта по бегу с барьерами на дистанции 110 метров и помощником депутата, а затем и депутатом одной из правящих партий уже когда стал взрослым. Всё это было для меня словно другая жизнь, далёкая оттого, когда всё пошло под откос из-за взятки, тюремного срока за неё, ухода жены и попадания на дно общества.

«Но для начала, нужно разобраться с тем, что происходит в лагере, — приняв решение, я вытащил изо рта травинку и щелчком отбросил её в сторону».

Гуляя возле озера, я видел знакомые стреловидные растения с фиолетовыми красивыми цветками, и теперь мне нужна была только ёмкость для сбора сока, который я собирался получить, перетирая на камне цветы, стебель и корень. Борец был крайне ядовитым растением и мне об этом было прекрасно известно, зря я что ли штудировал библиотеку интерната, восстанавливая школьные знания и впитывая в себя то, чего не знал раньше, а в лагере записавшись потому на почти все кружки, в том числе и сбора гербариев.

Вернувшись, я нашёл на кухне пустую бутылку из-под кефира, с широким горлышком и вернулся пока было время, на озеро, ища борец и заполняя её на треть ядовитым соком. Уже с ней, спрятав под выпущенную рубашку, я вернулся в лагерь и улучив момент, когда повара выйдут покурить, вылил собранное в тот бак, который готовили для лагерной верхушки. Затем, помыв тщательно саму бутылку и руки, я отправился в душ, чтобы постирать одежду, в которой я был, а также тщательно помыться самому. Руки, в которых я держал камни, давя ими растения стали покрываться волдырями, несмотря ни на какие предосторожности и это могло меня выдать.

Сидя за ужином, вместе со всеми, я сильно переживал, увидев за столом с отравленной едой двух посторонних, я порывался было встать и подойти, но тем самым я бы сразу себя раскрыл. Не зная, что делать, я умоляюще смотрел в сторону девочки, ложкой ковырявшейся в еде, но не пробующей её, как я и предупреждал, а рядом с ней сидели старшаки, и сам директор, который оживлённо разговаривал о чём-то с начальником лагеря. Ира внезапно встала, и провожаемая колючим взглядом директора позвала из-за стола двоих пионервожатых, оказавшихся за их столом случайно. Она строила им глазки и о чём-то весело щебетала. Лицо Пня при этом нужно было видеть, пришло понимание, что Ира поплатится за то, что она спасла двух человек, а я наделся, что они съели мало, для того чтобы умереть. Смерть случайных людей не входила в мои планы.

Борец вскоре подействовал, раздались крики и по земле, оря от боли и держась за животы, стали кататься люди. Тут же началась суета, никто ничего не понимал, поэтому нас срочно стали разводить по баракам, не дав доесть еду, и уходя, я с сожалением увидел, что Пень суёт себе два пальца в рот и рыгает, чтобы избавиться от содержимого желудка. Видимо за разговором он съел мало отравленной еды, чтобы аконитин подействовал на него сильнее.

Нас завели в барак, закрыли дверь, и все стали громко обсуждать, что же произошло и к чему это приведёт. Ко мне, по привычке никто не подходил, я давно уже создал себе образ замкнутого и себе на уме подростка. А зная, что я могу в ответ и ножом пырнуть, желающих общаться со мной ближе, больше не находилось.

Многие подростки, прильнувшие к окнам, рассказывали, что происходит на улице, говоря, что через час приехала машина скорой помощи, а ещё через час машина милиции. Весь вечер и следующее утро нас продержали в безызвестности, не выведя даже на зарядку и завтрак, а уже в обед, когда голодные дети стали табуретками бить в двери, наконец появился первый взрослый. Незнакомый пионервожатый пришёл в сопровождении милиционера и сказал, чтобы мы прекратили буянить, поскольку через пару часов подойдут автобусы и нас увезут обратно в интернат, поскольку пионерлагерь закрывается.

Дети попытались узнать в чём причина и когда их накормят, на что он ответил, что из-за случившегося массового отравления, умерло пять подростков с нашего интерната, начальник лагеря, и ещё около шести человек увезли в больницу. Это потрясло многих, и от взрослых отстали. А через пару часов и правда нас погрузили в автобусы и выдали бутерброды и по бутылке кефира, которые голодные подростки умяли со скоростью звука, уже более довольные поехали в обратный путь, галдя и обсуждая случившееся. Я же, сидел и размышлял, жалко ли мне того, кто пострадал помимо старшаков.

«Начальника лагеря точно нет, он видел, что происходит на его территории и не сделал ничего, чтобы этому помешать, жаль только, что главная цель моего плана осталась цела и невредима. В этом я убедился сам, когда увидел Пня, распоряжающегося погрузкой детей».

По приезде домой, все бросились делиться новости со своими друзьями и знакомыми, которые не попали в лагерь в нашу смену, а я воспользовавшись тем, что интернат превратился в галдящий и шумящий филиал ада, отправился осуществить то, что давно хотел, но боялся. Теперь же, после произошедшего на озере и в лагере, я чувствовал себя чуть увереннее и страх за свою жизнь ненадолго отступил.

Выйдя из комнаты, я спустился на второй этаж и якобы идя в туалет, воровато оглянувшись, чтобы никого рядом не было, нырнул в комнату, которая была сразу напротив общего туалета. Сидевший за столом мальчик, испуганно вздрогнул и отодвинул от себя тетради.

— У меня ничего нет, — со страхом смотрел на меня Редька, после появления новой власти, снова вернувший себе мальчишеский облик, но неуважение подростков. Он, и ещё трое опущенных жили в этой комнате полными изгоями.

— Мне плевать, у меня мало времени, — я подпёр дверь своей пусть и хилой тушкой, — быстро расскажи, за что тебя опустил Бугор.

— Зачем тебе? — удивился он.

— Я хочу его наказать, поэтому у тебя только один шанс, — отрезал я, — ну же! Или я ухожу!

— Стой, погоди! — в глазах подростка показались слёзы, — я всё расскажу. Он сделал это по приказу прошлой директрисы, так как я случайно услышал её разговор со своим мужем, о том, сколько она максимум может брать с содержания интерната себе.

— И что ты сделал?

— Написал конечно же письмо в милицию и «Пионерскую правду», — он усмехнулся, — эти письма уже через пару часов лежали у неё на столе, и она вызвала меня и Бугра, ну а дальше ты догадываешься, что было.

— Подробности её разговора ты помнишь? — поторопил его я, — где лежали документы, кто помогал ей подделывать справки и прочее?

Редько на секунду задумался.

— Евгений Анатольевич, точно должен быть в курсе, она упоминала его имя.

— Хорошо, если вспомнишь что ещё, оставишь записку наверху крайнего туалетного бачка, в туалете напротив, и о нашем разговоре никому ни слова!

Он лишь кивнул и умоляюще спросил.

— Ты правда мне поможешь?

— Я постараюсь, — не стал я его обнадёживать напрямую, ведь я был простым подростком, который устал просто проживать чужую жизнь заново.

Выскользнув из его комнаты, я сходил в туалет, а когда выходил из него, столкнулся с ещё тремя опущенными, которые шли к себе в комнату. Увидев меня, они молча отодвинулись, давая пройти, несмотря на них, я пошёл на третий этаж, мне нужно было подумать.

***

Замять массовые отравления в пионерском лагере не удалось, информация появилась даже в газетах, из которых я и узнал о подробности дела. Повара посадили на пятнадцать лет за несоблюдение правил приготовления пищи, а главную же вину повесили на мёртвого начальника лагеря, которому было уже всё равно. Также же этот лагерь закрыли навсегда и решили построить новый, ближе к городу, так что вторая и третьи смены, которые туда должны были заехать, отменялись, что конечно же не добавило бодрости воспитателям, которые летом также хотели отдохнуть, а вместо этого вынуждены были находиться на территории школы-интерната. Они решили выкрутиться из ситуации, став дежурить по очереди и на одного взрослого оказалось по триста детей и подростков, что очевидно мгновенно снизило контроль, поэтому оставшиеся старшаки стали приходить и отправлять всех в посёлок, попрошайничать деньги и сигареты. Не выполнивших дневную норму сбора — пятнадцать копеек, избивали. Вскоре дошли и до нашего возраста, уведомив, что мы старше, так что с каждого по пятьдесят копеек, где хотим там и зарабатываем.

Пришлось идти в посёлок, просить денег на хлеб, а Пузо так и вообще сделал просто, с тремя другими просто ловит детей и тряс с них деньги, избивая тех, кто сопротивлялся. Правда эта стратегия работала недолго, поскольку злые подростки быстро собирали своих друзей и уже через пару часов мы были вынуждены вернуться в интернат, чтобы не отхватить люлей уже самим.

— Немой, ты не участвовал, долю не получишь, — прокомментировал он, деля кучу мелочи на троих, откладывая то, что нужно будет отдать старшакам.

Я хоть и не претендовал на это, всё равно было немного обидно, что из-за них, я сам не смог раздобыть ничего.

Губа и Бык, являясь промежуточным звеном между нами и самыми старшими выпускниками, появились под вечер, похвалив троих других парней. Меня же, приказав встать к стене, стали избивать, причём каждый раз, когда я пытался уклониться, Бык, которого я порезал во вторую ночь, мстительно добавлял мне ещё пять ударов. Поэтому я решил наказать его за это. Не уклоняясь от ударов других, а лишь охая и стискивая зубы, когда кулаки выбивали из меня воздух, я краем глаза отметил, когда он широко размахнётся, и отодвинул голову ровно на десять сантиметров в сторону. Его кулак с громким хрустом врезался в стену, а он, тут же схватившись за руку, заорал от боли. Шагнув к нему, пока другие изумлённо на это смотрели, я добавил ему ещё и с ноги по яйцам, заставив упасть на пол. За что конечно же, тут же был наказан. Все старшаки, тут же повалили меня на пол, начал избивать всерьёз и очнулся я снова в больнице, со сломанными рёбрами и ключицей, а рядом со мной лежал Бык, с гипсом на руке и видя, что я пришёл в себя, стал высказывать, что он со мной сделает, когда мы окажемся снова в интернате.

Я лишь повернулся на другой бок, вызвав у него поток матов, которые правда прервала появившаяся медицинская сестра, поставившая ему болючий укол. Завопив, он заткнулся, чем повеселил остальных, лежащих с нами.

Перед самой выпиской, в палату зашёл доктор, который приходил к нам только утром на обход и позвав меня, пошёл в свой кабинет. Затем открыв дверь сказал.

— Андрей Григорьевич прислал свою дочь, она хочет тебе что-то сказать наедине. У вас пять минут.

— Спасибо вам, — поблагодарил я его. На что тот лишь отмахнулся, уходя к посту дежурной по этажу.

Войдя внутрь, я плотно закрыл за собой дверь, и лишь потом повернулся, чтобы увидеть её. Ангел привычно был в дорогом американском платье, таких же заграничных туфлях и выглядела словно пришелец в сером кабинете с покрашенными зелёной краской стенами, ровно до половины стены.

— Ты с ума сошла? — поинтересовался я у неё, — если об этом узнает твой отец?

— Не узнает, он в отъезде, договаривается о ремонте интерната, — легко отмахнулась она.

— Будут организовывать то, же что и в прошлом доме? — правильно понял я её слова.

— Какой умный, — с ехидством улыбнулась она.

— Да и ты на свои пятнадцать, как-то не тянешь.

— Из любимой дочки родителей, мне как-то внезапно пришлось повзрослеть знаешь ли, — она перестала улыбаться и пожала плечами.

— Что ты хотела? У нас немного времени.

— Для начала, поцелуй моему рыцарю, — улыбнулась она и подойдя ко мне, поднялась на цыпочках и едва коснулась губами моих губ. Волосы на теле мгновенно встали дыбом от ощущения девичьего тела рядом и запаха её мыла, а бугор на больничных штанах стал расти помимо моей воли, что конечно же не осталось незамеченным.

— Но-но! — она погрозила мне пальчиком и отошла.

— Ира, зачем ты пришла, — я постарался переключить мгновенно взбунтовавшийся от гормонов юношеский организм, на деловой разговор, хотя получилось это не очень.

— Сказать, чтобы ты был осторожнее, Пень стал подозрительным, заставляет всю еду пробовать сначала меня, — она стала серьёзной, — поэтому пожалуйста, не отрави случайно меня, как чуть не получилось с теми пионервожатыми из лагеря. Их чудом откачали.

— Я не понимаю, о чём ты сейчас говоришь, — ответил я спокойно.

— Ну-ну, — поморщился человек, которому по-хорошему нужно было проживать счастливое советское детство и беззаботную юность, а не находится в сексуальном рабстве у другого человека, — в общем я предупредила тебя, я ем его еду.

— Я понял, — я кивнул и вышел из кабинета, подойдя к доктору и поблагодарил его за помощь. Тот лишь отмахнулся, но было видно, что он запомнил мою вежливость.