Глава 2
Сердце тревожно подскакивает и ударяется об ребра. Зря я согласилась на эту авантюру... Но разве у меня был выбор?
Пропускаю бабулю вперед, и за ней запрыгиваю на ступеньку.
– За багаж плати отдельно! – рыкает водитель.
– Какой багаж? – удивленно оглядываюсь, пытаясь высмотреть дополнительную тару, которая смущает шофера.
– Она еще и спрашивает!
– Че ты ерепенишься, Михась! – внезапно подает голос старушка. – Не видишь, с кого требуешь деньги? Везет ребенок свою гитару, пускай везет, студентка, небось. Кушать хочешь, деточка?
Водитель фыркает и молча закрывает двери. В салоне пусто, лишь я да бабулька.
Я качаю головой и сглатываю собравшуюся во рту слюну. В животе начинает урчать только лишь от упоминания о еде.
– Бери, не стесняйся! – сует мне в руку пышный пирожок с начинкой.
Видимо вид у меня голодный и жалкий. Даже подслеповатую старушку провести не удается.
– Спасибо, – тихо отвечаю и, устроившись на сидении, принимаюсь сосредоточенно жевать.
Откусываю маленькими кусочками, чтобы растянуть подольше и обмануть голодный желудок. Знаю, что это, возможно, мой завтрак, обед и ужин. Начинка из творога кажется божественно вкусной, ароматной, нежной, словно воздушный крем. И удивительно сытной.
– Михась, мне как всегда, возле “Альфа”, – скрипит старушка.
– Понял! – ворчит суровый Михась.
– А это тебе еще деточка, – кладет мне на колени пакет с несколькими пирожками. – Бери!
Краснею от стыда, как помидор.
– Нет, что вы? – пытаюсь отказаться.
– Я сказала, бери! – настаивает бабуля.
Бережно оглаживаю тонкий целлофан, будто внутри самое большое в мире сокровище.
– Спасибо, – голос дрожит.
Не привыкла я к таким вот добрым и бескорыстным поступкам.
– На здоровье, – улыбается беззубым ртом попутчица и выходит на своей остановке.
– А тебе на какой? – поворачивается ко мне грозный Михась.
– Казначейство, – кусаю от переизбытка эмоций губы.
Водитель ловит в зеркале мой ошеломленный взгляд и пожимает плечами.
Опускаю глаза и заглядываю в пакет. Три пирожка. Два можно съесть в обед. А один оставить на вечер. И сегодня у меня будет сытый день. На губы наползает радостная улыбка. Довольная, прячу свое сокровище в сумку. Завтра как-нибудь промаюсь, а послезавтра уже зарплата.
Только… Только… Хорошее настроение как рукой снимает. Толку с этой зарплаты. Все равно Никиты отберет на выпивку свою, на сигареты, на гулянки… Даже если я спрячу часть денег, то так или иначе большую долю придется отдать. Брат прекрасно знает, сколько я получаю, и обмануть его не удастся.
Прижимаюсь лбом к прохладному окну. Маршрутка подпрыгивает по брусчатой дороге, и зубы, раз за разом клацают. Стекло мелко дребезжит, отдаваясь внутри напряженной дрожью. Это приводит в сознание. Так дальше продолжаться не может! Это тупик. Чувствую себя хомяком в колесе − бегаю-бегаю по кругу, и никуда не прибегаю. Одно и то же. Лишь усталость накапливается годами. Я должна что-то изменить! Обязана! Если хочу двигаться дальше. Нужно разорвать этот замкнутый круг. А сделать это можно, лишь съехав от брата.
Полквартиры, конечно, принадлежат мне, но пока я не могу противостоять Никите. Он старше, сильнее и имеет рычаги давления на меня. Снимать жилье, естественно, мне не по карману. Но я могу подойти к коменданту общежития и попросить у нее комнату, как студентка колледжа. Сейчас мест, конечно же, нет, но скоро зимняя сессия, часть учеников отсеется за неуспеваемость. Думаю, что-то для меня найдется. Правда, я местная, но, уверена, к Виталине Павловне подход вполне можно найти. Краем уха слышала, как такие дела решаются. За общагу, правда, тоже платить нужно, но это мне будет обходиться гораздо дешевле, чем содержание великовозрастного брата. А там еще полгода, и я уеду поступать в Киев.
Улыбка снова появляется на лице. Когда есть надежда, даже самый хмурый день кажется не таким уж неудачным.
На улице понемногу начинает светлеть. Уже не так страшно выходить на своей остановке. Поблагодарив водителя, спрыгиваю с последней ступеньки и спешу к светофору.
Остаток пути почти пробегаю, пытаясь согреться. И вместо пятнадцати минут, трачу на дорогу всего десять. Но Санек все равно уже на месте.
Друг Никиты моментально замечает меня, несмотря на то, что с кем-то разговаривает. Он быстро прощается с компанией незнакомых парней и направляется в мою сторону.
Черный спортивный костюм с белыми лампасами, кроссовки, кепка и кожаная куртка. Привет девяностые. Только сейчас уже двухтысячные…
– Бонжур, красавица, – окидывает меня маслянистым взглядом. – Пришла подзаработать?
Невольно ежусь и нервно сглатываю. Отчего-то, кажется, что Санек имеет в виду вовсе не музыку.
– С тобой Никита говорил… – отвечаю вместо приветствия.
– Говорил, – кивает.
Снова пристально рассматривает.
– Но у меня другое предложение. Зачем тебе в грязных вагонах болтаться? Лучше в тепле и добре… Что скажешь, Настасья?
– Не привлекает. Лучше электричка, – передергиваю плечами.
Скрыть отвращение не удается. Как Никита может с таким мерзким типом общаться?
Санек хмурится. Моя реакция его злит. Он что, действительно рассчитывал на мое согласие? Ну и самомнение у этого местного авторитета.
– Гордячка, значит… – кривится снисходительно. – Ну, попробуй, поработай в "поле". Мнение быстро изменишь.
– Это всего лишь один день, – поправляю на плече съехавшую лямку от сумки. – С чего мне менять мнение?
– Один? Никитос так сказал? – удивляется Санек.
Вскидываю подозрительный взгляд на парня.
– Что не так?
– Ничего, – покачивает головой и сразу же переключается на другую тему. – Твои вагоны первый, третий и пятый. Усекла?
Киваю.
– Я тоже буду недалеко. Есть у меня одно дельце… Но если проблемы – выпутывайся сама. Я Никтоса предупредил, что тебе не нянька.
Снова киваю.
В горле все пересыхает от страха. Последняя фраза пугает ни на шутку. Вагонов в электричке много, и в каждом кто-то чем-то да промышляет. Не знаю, как шайка Санька отнесется к новому работнику.
– А теперь шуруй на платформу. Поезд стоит всего две минуты! – резко приказывает мой новообретенный начальник. А когда разворачиваюсь, еще и умудряется шлепнуть по попе. Не знаю, как ему это удается, бандура в чехле закрывает меня почти полностью, видимо, опыт тискать девушек помогает.
Хочется возмутиться и врезать наглому Саньку. Даже резко поворачиваюсь и смотрю в хамоватую противную рожу. Но парень самоуверенно вскидывает бровь и хищно прищуривается. Словно говорит – стоит мне только пальцем шевельнуть, и Никита обо всем узнает, а моя бандура полетит с четвертого этажа.
– Ничего Настя, это всего лишь один день. Только один день. А там съедешь и забудешь об этом, как о страшном сне, – говорю про себя, пытаясь утешить. Хотя обидно до слез.
Аккуратно перехожу через рельсы и замираю на перроне. Зубы начинают выбивать чечетку. Холодно. И ветрено. Постукиваю кроссовкой о кроссовку, чтоб хоть как-то согреть окоченевшие пальцы на ногах. Рядом стоят нахохлившиеся пассажиры с огромными клетчатыми сумками. Кто-то едет на дачу, кто-то в гости. В основном это пожилые люди. Но есть и молодежь. Люди Санька выделяются из толпы, как волки среди овец. Стараюсь держаться подальше от будущих коллег и невольно жмусь к простым гражданам.
– Один день, всего один день, – шепотом повторяю, как мантру.
Эти личности меня пугают. Особенно, когда к ним подходит Санек, и я замечаю, как некоторые начинают неприкрыто таращится в мою сторону.
К счастью электричка, тяжело и шумно громыхая колесами, приближается к платформе. С громким шипением раздвигаются двери первого вагона. Несколько человек поспешно выходят на станции. Мы терпеливо их пропускаем, а затем сами забираемся в старенький поскрипывающий поезд.
Пока остальные пассажиры рассаживаются на свободных местах, с волнением окидываю взглядом полупустой вагон. Людей совсем мало, но от этого не легче. Выступать мне конечно доводилось. И не раз. Лет с десяти привыкла к сцене и концертам. Но вот так, перед толпой…
В горле застревает колючий комок. А вдруг я петь не смогу. Сейчас мне кажется, что я и звука не выдавлю.
Приходится буквально пересиливать себя, чтобы снять с плеч чехол с инструментом, медленно, сантиметр за сантиметром, расстегнуть молнию, извлечь бандуру. Благо, на меня пока никто не обращает внимания. Большинство преспокойно дремлет, склонив голову на грудь, кто-то читает или смотрит в окно.
Тихонько прокашливаюсь, стараясь снять спазм, сдавивший горло. Осторожно сажусь на деревянную лавку. Привычным жестом размещаю на коленях инструмент. Вот теперь начинаю ловить на себе любопытные взгляды. Пока еще несмелые. Редкие. Одиночные. Но все равно заставляющие смущенно втягивать голову в плечи.
Чувствую себя словно десять лет назад, на первом в своей жизни академконцерте. И ладошки потеют также. И пальцы дрожат.
Левая рука пробегается по басам. Пальцы помнят расположение каждой струны. Правая начинает легонько перебирать приструнки. Теперь уже почти весь вагон начинает на меня смотреть.
Соберись, Настя! Ты же не размазня какая-то! Ты профессионал! Должна уметь выступать в любых условиях!
Невольно вспоминаю, как муштровала нас преподавательница по хоровому пению. “Представьте, что ваш голос – натянутая красная лента. Не давайте ей провисать. Держите в тонусе”, – говорила она. И мы вытягивали изо всех сил эту ленту, пока хватало воздуха в легких, делали “широкое горло”, старались тянуть выдох…
Прикрываю ресницы и растворяюсь в легких мелодичных звуках.
Голос взвивается чистой звонкой мелодией. Намеренно выбираю песню, знакомую и любимую большинством. Я и сама питаю к этой композиции нежные чувства.
А когда распахиваю веки, ко мне подходят несколько человек и робко кидают в раскрытый чехол помятые купюры. Тихо благодарю их, покраснев от стыда, и, уже немного осмелев, принимаюсь за вторую песню.
В следующем вагоне дело идет легче. Мне по-прежнему стыдно. И страшно. Волнительно. И неловко. Но голос уже не срывается. А горло не сдавливает спазмом.
Чередую печальные тоскливые мелодии, пробирающие до слез, с веселыми народными мотивами и зарубежными хитами. Бандура национальный инструмент, но кто б, что б там не говорил, а современные композиции на ней тоже звучат отменно.
Я даже немного приободряюсь и начинаю получать своеобразное удовольствие от происходящего. Не скажу, что желаю еще когда-нибудь таким образом зарабатывать деньги, но подобный опыт сохраню в своей копилке памяти. Может, внукам расскажу о своей бурной голодной молодости.
Улыбнувшись, окидываю взглядом веселящуюся толпу, которая залихватски прихлопывает в такт мелодии, и едва не осекаюсь на полуслове. На меня в упор через окошко тамбура смотрит группа братков, с которыми на перроне говорил Санек. Недобро так смотрит. Хищно. Особенно на деньги, которые виднеются в распахнутом чехле.