Глава 55

Кирилл

— Варшавскую не видел? — отправив телефон в карман брюк, я хлопнул по плечу Могилева, обращая на себя его внимание.

Он за барной стойкой. Пил кофе, сидя на высоком стуле.

— Без понятия, — со звонким стуком Витя поставил чашку на столешницу, — но точно где-то здесь.

Полчаса назад Яна заходила ко мне, но уделить ей внимание я не смог — был занят тем, чтобы, слушая по телефону Самурая, удержать свою задницу на месте и не смять кадык Бессонову, выходка которого так и продолжала нести за собой последствия. Смолин активировался и вывел из строя наш GPS-маячок, установленный на его тачке. Больше мы не владели информацией о его перемещении.

Кивнув, я прошел вдоль линии бара, на автомате отмечая, что ресторанный зал практически пустой. За баром вообще ни души.

Завернул в служебный коридор.

Наши с Варшавской кабинеты по соседству, и из ее донесся сопровождаемый грохотом рев Бессонова:

— Да пошла ты!

Что-то разбилось.

— Саш… — вскрикнула Варшавская.

— Пошла ты на хуй!

Дверь кабинета Яны рывком распахнулась и врезалась ручкой в стену. Оттуда вылетел Бессонов как пушечное ядро. Бешенный как ротвейлер. С глазами, обещающими непонравившемуся первому встречному разбить морду.

Он пронёсся мимо меня, задев плечом и рассекая собой воздух.

Я посмотрел ему вслед. Потом заглянул к Варшавской, тормознув в дверном проеме.

Сгорбившись, она сидела на корточках и сгребала в кучу стекла на полу.

— Позвать уборщицу? — я дал о себе знать.

Яна дернулась, подняла обсыпанное красными пятнами лицо. Синие глаза на нем огромные и влажные.

— Я сама, — мотнула головой она и принялась собирать в ладонь крупные осколки разбитого флакона духов. Их концентрированный запах резал глаза.

Я прошел в кабинет и настежь открыл окно, обеспечивая пространство сквозняком. Поднял с пола органайзер, бросил в него рассыпанные по столу карандаши и ручки.

Сжав в одной ладони осколки флакона и оставшееся от него, Варшавская выпрямилась и провела свободной рукой по бедрам, обтянутым длинной узкой юбкой.

— Извини, — пробормотала она, глядя в пол и шаря по нему глазами.

Я оперся поясницей о край ее рабочего стола.

— Я так понимаю, Бессонов теперь в курсе твоего увольнения, — сделал вывод я.

Посмотрев на меня, Яна усмехнулась:

— От кого-то из персонала услышал. Вот, — она кивнула на рассыпанные по полу бумаги, — приходил выяснять отношения. Сильно воняет? — сморщилась.

Фонило ее парфюмом прилично.

— Сейчас протянет, — я кивнул на распахнутую дверь.

— Пойду выброшу, — тихо произнесла Яна.

Я собрал с пола документы, пока ее не было.

— Вау, — прокомментировала она, когда вернулась. — Чудо-шеф.

— Я не перетрудился.

Яна грустно улыбнулась. Сдвинув какие-то папки к центру стола, встала рядом.

Сквозняк тормошил поднятые жалюзи, шумел проспект, на который выходило окно ее кабинета. В этом фоне мы зависли.

Без понятия, о чем думала Варшавская, я же словил ощущение тишины в голове. Впервые за этот день в ней установился вакуум, в который не могла пробиться ни одна мысль.

— Ты знаешь, я ведь думала, это так просто, — голос Яны хоть и тихий, но его хватило, чтобы мои тяжелые мозги вернулись на место. — Просто рассказать. Что сложного, да? — она повернула голову ко мне. — Мы же с ним друг другу никто, — Яна опустила глаза. — Казалось бы, вот какая мне разница до его реакции на новость о моем увольнении и предстоящей свадьбе? А я почему-то всё откладывала и откладывала… Искала подходящий момент, — невесело усмехнулась Варшавская. — Или надеялась, что само собой как-то разрешится, — Яна скрестила ноги в лодыжках. — А потом… Потом внезапно стало поздно. Поздно для всего, — она вздохнула. — Прости. Я грузанула тебя, да? Не бери в голову.

— Ян, из меня советчик хреновый. Да и психотерапевт, наверное, тоже, — я поймал Янкину улыбку. — Но… с тех пор, как ты рассказала о свадьбе, я не увидел в тебе счастливой невесты. Ничего не хочешь мне рассказать?

— А нечего рассказывать, — Яна вымученно улыбнулась и пожала плечом. — Я счастлива, скоро выхожу замуж и… — она уперлась повлажневшими глазами в стену, — да, я счастлива, — кивнула сама себе.

— Кого ты пытаешься убедить? — я толкнул ее в плечо своим.

Яна повернула голову ко мне.

— Ты не прав. Все-таки ты отличный психотерапевт, — произнесла она. — Подумай об этом.

— Обязательно, — улыбнулся я ей. — Так что? Расскажешь отличному психотерапевту о своих проблемах и тревогах?

Яна растянула губы в широкой улыбке.

— Как-нибудь в другой раз. Запиши меня в очередь, — теперь она врезалась своим плечом в мое. — Кир, я нашла девочку, — как по щелчку Яна стала серьезной. Привычной «непреклонной, железной Варшавской». Выпрямилась, откинув длинные гладкие волосы на спину. — Вместо себя. Я уже собеседовала ее. Хочу, чтобы теперь ты посмотрел. Когда тебе удобно?

— Пф-ф… — я растер ладонями лицо. — Не знаю, Ян, — ответил прямо.

Я перестал владеть временем. Отпустил контроль. Меня болтало в неопределенности, как во время шторма дрейфующую в океане льдину. Примерно так я себя чувствовал. Сегодня особенно остро. С того момента, как уехал от Жени.

— Окей, — с пониманием отнеслась Яна. — Дай знать, как определишься, но честно сказать… — Варшавская обвела глазами овал моего лица, — я бы хотела, чтобы ты сам вернулся.

— Вернулся? — удивился я.

— К рулю. Кир, до меня ты же блестяще справлялся. Я помню, как пришла сюда, а тут уже тогда всё дышало, вращалось, пульсировало. Я только слегка подкорректировала, но ведь этот глобальный продукт под названием «Бессонница» создал ты, — глаза Яны блестели. — Кирилл Андреич, возьми обратно всё в свои руки.

— Это ты сейчас таким завуалированным образом пытаешься донести, что меня ждет после твоего ухода? — я иронично посмотрел на Яну.

Десять лет назад я из трусов выпрыгивал, раскручивая свой клуб. Спустя десять лет я хотел одного — чтобы мое детище приносило мне бабки. Столько бабла, чтобы я мог заплатить тому, кто будет скакать с пеной у рта и вылазить из кожи.

Яна вздохнула.

— Ладно, признаюсь: я ревную. К тому, кто придет на мое место. Я и не знала, что настолько тщеславна, — капризно и по-детски отозвалась Варшавская. — Просто… «Бессонница» стала для меня местом веры в себя, в свои возможности и силы. Здесь я обрела друзей. Вы все стали для меня семьей. И это очень сложно отдавать другому.

Сдерживая улыбку, я выгнул брови.

— Варшавская, я почти прослезился, — я закинул ей на плечо руку и притянул к боку. — Ты вынуждаешь меня упасть на колени и умолять тебя не уходить.

Яна со смешком фыркнула.

— Блин, забудь! Так и знала, что ты всё вывернешь в стёб! — беззлобно пробурчала она. — Кир? — обняла меня одной рукой за талию.

— М?

— Я хотела на следующей неделе устроить здесь вечер. Вроде прощального. Собрать всех наших. Мы давно не собирались коллективом. Как ты на это смотришь?

— Я удивлен, что ты спрашиваешь.

— Ну мало ли, — пожала плечом Яна и отстранилась, глядя мне в глаза.

— Я только за.

— Тогда я тебя приглашаю, — Варшавская улыбнулась. — Можешь взять с собой кого-нибудь. На тебя, как биг-босса, распространено ВИП-приглашение с ремаркой «плюс один».

— Наконец-то у меня хоть какие-то привилегии, — усмехнулся я.

— Я серьезно.

— Я понял. Подумаю об этом.

Густой запах застрявшего в воздухе парфюма Варшавской осел в горле распирающим комком. Я выдохнул, выталкивая его из себя.

Ладони рефлекторно сжались в кулаки.

Этот непосредственный диалог с Варшавской неожиданно качнул.

Я вращался в кругах, где приглашение на какое-либо светское мероприятие по умолчанию подразумевало «плюс один». Этот факт не вызывал во мне никаких эмоций и мыслей. Просто потому, что в качестве «плюс один» я не видел рядом с собой никого. Даже эскортницу, которую мог бы себе позволить. А сейчас мой мозг неконтролируемо и упрямо настаивал на «плюс один» в образе конкретной девушки. И там, в этих воображаемых картинках, все так естественно и обманчиво легко. Там за нами не тянулось общее уродливое прошлое.

— С моим «плюс один» у нас все сложно, — выдохнул я, прервав затянувшуюся вязкую тишину.

Варшавская повернула голову и уставилась на меня удивленными большими глазами.

— Твою мать, — я вскинул руку и растер ладонью шею сзади, — вечер откровений какой-то, — усмехнулся.

— Наверное, сегодня так надо, — произнесла Яна. — Кир, из меня тоже советчик никудышный. Но впервые за все годы моей работы здесь, у моего шефа был выходной. Если твоему «плюс один» удалось провернуть такое, думаю, между вами не должно быть никаких сложностей, — мягко улыбнулась.

Я опустил глаза. Качнул головой.

— У нас не самое приятное общее прошлое, — признался я, раз уж этот вечер настолько располагал.

— Так вы были знакомы? — Яна развернулась и уперлась бедром в край стола.

Я процедил носом воздух.

— Мой отец стал причиной трагедии с ее матерью.

— Господи, Кирилл… — Яна приложила ладонь к щеке.

Я проигнорировал поддерживающее прикосновение пальцев Варшавской к своему плечу.

Прикрыв глаза, слегка откинул голову и позволил себе провалиться в черную бездну с остроконечными гребнями, рвущими кожу, пока стремительно летел вниз.

Мне восемнадцать. На мне старые поношенные кроссовки. В «кармане» заключение медкомиссии — «годен». Я сам решил, что пойду в армию. На тот момент других перспектив для себя я не видел.

Желанием поделиться этим решением с отцом я не горел. Ему на меня было плевать, как и мне на него. С того момента, как ушла мать, я для капитана Наумова существовал как «ни на что не способное ничтожество». Просто, потому что я — выродок женщины, которая посмела его предать. Кинуть. Сбежать. Бросить.

Но я и не стремился доказать обратное.

В тот день я пришел в дом Баженовых, куда переселился отец, чтобы предупредить, что мое скорое исчезновение не связано с тем, что я сдох.

Это был самый обычный весенний день. И самый уродливый. С запахом крови и смерти.

Мать Жени скончалась от удара височной части головы о край стола. Кровоизлияние в мозг. Моментальная смерть, причиненная по неосторожности во время бытового конфликта. Так показала экспертиза.

«Причинение смерти по неосторожности» — статья, которой моему отцу-астматику удалось избежать, потому что сдох. От удушья. Это тоже показала экспертиза.

Он умер, не сумев оказать себе помощь. Умер, потому что блокирующего астматический приступ препарата не оказалось под рукой — официальная версия следствия.

…Он смотрел на меня с недоумением. Серую радужку затянуло зрачком, и теперь его глаза казались двумя бездонными черными дырами. В них нет страха и никогда не было. Нелюди не боятся.

Мои руки повисли вдоль тела, пока неподвижно стоял в паре-тройке метров от отца. Оголенные предплечья облизал сквозняк, тянущийся от разбитого окна и не разбавляющий характерного тяжелого, железистого запаха крови. Ее много: на полу, усеянном стеклом и осколками битой посуды, вокруг женщины, обездвижено лежащей на полу, на футболке отца. Он беспомощно промычал между судорожными бесполезными вдохами, не приносящими облегчения, и медленно перевел злой взгляд с ингалятора, в который упирался носок моего кроссовка, на меня.

Очередной свистящий вдох.

На его шее набухли вены, а кожа лица приняла синюшный оттенок.

— М-м-м… — обессиленно приподняв руку, отец ладонью показал на ингалятор.

Хочется жить, да, ублюдок?

И моя мать, сбежавшая от тебя и твоих ежедневных побоев, хотела. И эта женщина в луже собственной крови тоже, сука, хотела!

Я сжал кулаки, чувствуя, как в горле долбил пульс.

Свистяще откашлявшись, отец поднял ко мне лицо, искаженное уродливой насмешливой гримасой.

Даже сейчас, когда его ничтожная гнилая жизнь висела на тонком волоске, он продолжал «орать» мне в лицо, что я — ни на что не способное ничтожество.

Гордись, бать, сегодня я — способное ничтожество.

Задержав дыхание и глядя ублюдку в глаза, я пнул ингалятор в дальний угол комнаты…

— Оно вас мучает? Ваше прошлое… — голос Яны как веревка, за которую зацепился и вынырнул.

Воспоминания — те же кошмары. Окунаться в них то же самое, что вернуться в тот день, но я… я, блядь такой упрямый, что сумел затолкать их в шкаф и подпереть граблей, а иначе… Твою мать, мне было восемнадцать. Если бы я не ушёл в армию, возможно, меня бы уже давно не было в живых. Просто в том возрасте вряд ли бы вывез периодически загоняющей меня в угол черноты осознания, что я — убийца собственного отца. Армия спасла. А потом жизнь закрутила.

Под рубашкой вниз по позвоночнику скатилась капля испарины.

Ребра стянуло.

— Знаешь в чем проблема? — я обернулся, пробежался глазами столу. В моем кабинете у меня всегда под рукой теннисный мяч. Сжимая-разжимая его в руке, я приспособился глушить эмоции всех возможных вариаций. — О нашем прошлом знаю только я, — подцепив карандаш из органайзера, повернулся к Яне. — Мой «плюс один» меня не помнит.

— Сложно, — с пониманием прокомментировала Варшавская. — Теперь ты не знаешь, как ей об этом рассказать? Почему ты не сделал этого раньше?

Я вдавил остро наточенный конец карандаша в большой палец. Сейчас я гасил подскочившие к горлу раздражение и внутренний протест.

Я не привык откровенничать. Это похоже на медленное изощренное вспарывание кожи. Миллиметр за миллиметром. Слово за словом. Вопрос за вопросом. Протест этому механический, потому что каждое слово, каждый вопрос Варшавской — гребаное бросание меня на армированную стену.

Да, теперь я не знал, как Жене обо всем рассказать. Теперь, когда она призналась в чувствах, реальность маханула по мне бензопилой, заставив осознать, какое дерьмо я натворил, позволив себе слабость отключиться от всего здравомыслящего.

После нашей с Женей встречи я обязан был сделать всего одну разумную, правильную для нас манипуляцию: не ворошить старые угли прошлого и пресечь наши дальнейшие пересечения.

Я должен был сделать это еще до того, как увидел, как она закусывала нижнюю губу, когда в ее голове рождалась очередная безумная мысль. Когда еще не знал вкус и запах ее кожи, когда не успел увидеть, как охрененно смотрятся на ней следы от моей щетины и пальцев. Когда еще не видел выражения ее лица, с которым она с моим именем на губах кончала. Когда не было ее признания, застрявшего между нами тяжелым грозовым облаком.

Теперь мы оба влипли, и виноват в этом я, дав тому случиться.

— Наверно, по той же причине, что и ты. Когда не торопилась рассказать Бессонову о свадьбе, — хрипло произнес я.

Варшавская молча кивнула и опустила глаза, будто моего неопределенного ответа ей было более чем достаточно.

— Ты же понимаешь, что вам придется рано или поздно поговорить, — Яна заглянула мне в глаза. — Как бы тяжело и сложно это ни было, но начинать строить что-то настоящее лучше разобравшись с прошлым. Она поймет, Кирилл.

Я обернулся и бросил карандаш на стол.

Все это круто. Звучит так же, а еще охренеть как недосягаемо.

Поймет, да.

Поймет, что трахалась с сыном убийцы ее матери. А дальше что?

— Давай по домам, — я оттолкнулся поясницей от края стола с настолько глубоким выдохом, словно сделал это впервые за пару суток.

Вечер откровений перерос в исповедь самому себе.

Я без понятия, когда должно стать легче и должно ли, но кроме бешенства и злости на себя, я ничего не чувствовал.

Без предложения подвезти Яну до дома, мы попрощались.

Она на машине, но даже если бы «без», я в любом случае сегодня не собирался садиться за руль. В голове тяжесть и ноль концентрации.

Закрыв кабинет, направился к бару. Могилев там же. Даже позу не поменял, но меня заметил.

— Погнали? — выпрямился он, прохрустев шеей.

— В Пойму, — кивнул я.

В ресторанном зале клининг и сворачивающие аппаратуру музыканты, замечаю это, пока движемся к выходу.

— Так а че за трагедь у девчонки? — Могилев тормознул, пропуская меня к двери.

— Спроси у Варшавской, — кроме желания свалиться на заднее сиденье и на время пути отключиться, у меня ни черта ни на что ресурса.

Припаркованный в двух шагах от парадного входа мой внедорожник моргнул фарами.

— Я не понял, — в гуле неспящего проспекта прозвучал Могилев, — Женька тебя не нашла, что ли? — вопрос ударил по затылку.

Я тормознул. Обернулся.

— Женя была здесь?

Ощущение надвигающегося пиздеца саданул по коленям.

— Так она не нашла? — нахмурился Могилев.

— Витя, — я сделал к нему предупреждающий шаг, — когда она здесь была?

— Да минут пятнадцать-двадцать назад.

Твою мать…

Я со свистом втянул загазованный пыльный воздух, процедив:

— Что сказала?

— А че случилось?

— Блядь! Что. Сказала. Женя? — повторил членораздельно и громче.

— Да ниче! — с раздражением фыркнул Могилев. — Примчалась вся на суете. Мужики-то на входе ее помнят, пропустили. Я в ресторане ее перехватил. Спросила, где ты, ну я до служебного проводил. А через пару минут она красная, как вареный рак, вылетела. Всё. Так а че случилось?

Чувствую, как крылья носа раздуло, — так, на хрен, я выдохнул, сложив два и два.