Эпилог
Спустя пять лет. Сентябрь
Кирилл
Дверь в комнату открыта.
Перед тем как войти, оборачиваюсь. Прислушиваюсь.
Слышу тонкое нестройное бормотание, и пока «Синий трактор» не успел прилипнуть к языку и выебать мне мозг, вхожу, таща за собой дверь. На автомате оставляю её приоткрытой. Это моя новая привычка. Уже рефлекс. Ему три года. Были время, когда принимать душ или отлить приходилось не закрываясь. Трахаться тоже.
Сделав внутрь шаг, торможу. Во всех имеющихся смыслах. Подвисаю на картинке, представленной моим глазам. Я удачно зашел.
Сую ладони в карманы черных костюмных брюк. Медленно веду взглядом от пяток вверх по длинным ногам, облаченным в тонкий черный капрон. Широкая резинка чулка обнимает середину бедра.
Стоя на носочках, моя жена слегка наклонила вперед корпус. На ней черный сексуальный комплект нижнего белья без единого кружева. Гладкая ткань, подчёркивающая достоинства ее фигуры. Бёдра, ягодицы, талия…
Ее фигура… м-м-м… Три года назад она претерпела колоссальные изменения. Насколько сильно эти изменения ударили по мне моя жена сейчас наблюдает в отражении гримерного зеркала, бросив подчёркнутый аккуратными стрелками взгляд в область моего паха.
Я не скрываюсь, лишь шире расставляю ноги.
Понимающе улыбнувшись, Женя переводит взгляд на свои губы, которые, слегка приоткрыв, обводит карандашом.
На ней много света. Женя буквально в нем, свет ей к лицу.
По периметру напольного зеркала горят крупные лампочки. Это её любимый предмет в нашей спальне. После кровати, разумеется.
Моей жене двадцать восемь.
Двадцать восемь… Ее каждый новый год — плюс сто к женственности. И столько же к сексуальности.
Выдернув ладонь из кармана, поправляю тесноту в брюках.
Волосы Жени крупной волной струятся по спине. Они длинные, достают почти до поясницы. Я знаю каждый позвонок под ними, их количество. На левой лопатке розовая родинка. Чуть правее еще одна. В этой женщине я знаю все. Потому что она моя.
Она официально принадлежит мне уже четыре года, но иногда я задумываюсь о том, что Женя была рождена исключительно для меня.
Даже я эпизодически занимаюсь такой хренатой — верю в предзнаменование. Просто бывает сложно с точки зрения науки или физиологии объяснить наше стопроцентное совпадение.
Евгения Левина — мой уравновешиватель. Мое заземление, когда временами от собственной сложности устаю сам от себя. В это же время, когда меня особенно люто заносит, я задаюсь вопросом, как она меня терпит, ведь порой я гребаный мамонт. В жизни, в отношениях, в выражениях своих эмоций…
У меня по сей день есть желание врезать себе кулаком, потому что пять лет назад мог лишиться того, что делает меня счастливым и что раньше казалось инородным в моей жизни. Это семья.
Воспоминания событий пятилетней давности отлично стимулируют быть лучшей версией себя. Я нарочно не даю себе забыть их.
Не знаю, на каком топливе выдержал те три недели разлуки.
Дни до поздней ночи я забивал тем, что позже обеспечило Роману Смолину путевку в колонию строго режима, а ночи… Ночами я либо бухал, либо по городу катался, выкуривая по полпачки. Сна все равно не было, а если и удавалось отключиться, это мероприятие заканчивалось агонией, в которой просыпался после очередного кошмара.
Если бы не сообщение Жени…
Блядь.
Не знаю, что было бы со мной и где бы я сейчас был.
Женя смыкает губы и проводит указательным пальцем по контуру. Опускается на стопы, смотря на себя в отражение зеркала. Судя по неглубокий складке, прорезавшей лоб, она чем-то недовольна в своем внешнем виде, я без понятия чем.
Моя жена прекрасна. Во всем и везде. Но, полагаю, сегодня она стремится к каким-то там своим параметрам идеальности, ведь, по ее словам, сегодня — особенный день.
Сегодня мне тридцать девять.
Мои дни рождения для меня никогда не были чем-то важным. Я предпочитал их избегать, но когда у меня появился статус, игнорировать не получалось. Тем не менее радости этот день в любом случае не приносил.
С появлением Жени все изменилось. Она заставила меня уважать «этот день».
Моя жена способна найти и придать значимость чему угодно. В этом вся она: в человечности, прямолинейности, фонтане эмоций и компромиссности. В том, чего мало во мне. То, ради чего я готов горы свернуть. То, что даже такого мамонта, как я, ставит перед ней на колени.
Бросив карандаш в косметичку, Женя подхватывает с трюмо подвеску на цепочке из белого золота.
Ловит мой взгляд в отражении. Замирает, следя за моим приближением.
— Давай я, — произношу, подходя к ней со спины.
Не переставая за мной наблюдать, жена передает мне подвеску. На кулоне выгравирована надпись «Волшебная на всю голову». Это украшение сегодня я подарил Жене. Вот, что радует меня в свой день рождения, — еще одна возможность сделать приятное женщине, которую бесповоротно люблю.
Ее дыхание становится глубоким, когда, перехватив одной ладонью массу мягких светлых волос, укладываю их на одно плечо. Перекидываю цепочку через шею, застёгиваю замок, наблюдая за тем, как кулон красиво располагается в ложбинке груди.
От Жени пахнет сладким. Будоражащим, и я втягиваю этот аромат, целуя оголенное плечо. Виду носом к основанию шеи, покрывая кожу мелкими поцелуями.
Моя жена шумно выдыхает и наклоняет голову, предоставляя мне возможность осыпать поцелуями ее плечо, шею, подбородок…
Женин тихий стон.
Моя ладонь касается груди, сжимает ее вместе с чашкой бюстгальтера, под которую ныряют мои пальцы и обводят превратившийся в твердую горошину сосок.
— Кирилл… — выдыхает Женя, не прекращая наблюдать за нами в отражение зеркала.
Возбуждение лупит по каждой моей мышце, ярче всего по самой чувствительной, делая ее тверже камня.
— Давай по-быстрому? — я тесню нас к кровати и не встречаю ни малейшего сопротивления.
Близость — это то, что не требует уравновешивания. Мне никогда не приходится ее выпрашивать и испытывать в ней дефицит. Чтобы нам обоим разжечься, достаточно малейшей искры, взгляда, прикосновения. И тогда мы так горим, что к херам палим окружающее нас в радиусе километра.
— Папа! — прилетает в спину.
Замираем с Женькой в шаге от постели.
Она утыкается носом мне в шею и тихо смеется.
Я же тяну страдальческое:
— Бли-и-ин…
— Кути «Синий тактай», — капризно просит включить «Синий трактор» дочь.
— Ты включил ей урезанную версию? — с претензией бормочет Женя, которую собой прикрываю.
Блядь, я без понятия.
Когда оборачиваюсь и вижу хмурое личико своей дочери, понимаю, что — да.
Ксении три. Она проснулась десять минут назад, вкупе с этим фактом и моим косяком подозреваю, что с настроением у моей трехлетки всё паршиво.
Она гневно сопит. Подбежав ко мне, прижимается щечкой к ноге, теребя штанину брюк и требуя:
— Пап, кути.
На Ксении пышное праздничное платье, в вырезе которого болтается серебряная цепочка с кулоном в виде сердечка. Эту подвеску и миниатюрный букет я подарил своей дочери одновременно с подарком для ее матери.
Теперь, когда я решаю что-нибудь подарить жене, к своему выбору я добавляю плюс один, ведь вторая любовь моей жизни — очень ревнивая женщина.
Ксения похожа на меня. С каждым годом все больше, и это, твою мать, до чертова спазма в горле облизывает мою гордыню.
Моя дочь — новый этап в моей жизни: космический, неземной.
Гиперактивная, смешливая, неугомонная, любопытная золотоволосая юла.
Когда она родилась, мы с Женькой смотрели на нее огромными глазами и не знали, что делать с неспящим и временами орущим свертком. Мы и сейчас не знаем. Как правильно, что правильно. В воспитании нашей дочери у нас нет правил. Нет стратегии и планов. Дисциплины у нас тоже нет. Нам некому подсказать, нас друг у друга трое, но кайф в том, что мы учимся в моменте. Полагаясь на интуицию, ощущения и внутренний курсор.
Без понятия какие мы родители, может, слишком потакающие.
Просто мы оба слишком хорошо знакомы с отсутствием родительского внимания для того, чтобы ограничивать в нем нашего ребенка.
— Щас включу, — обещаю, подхватив дочь на руки. Целую в пахнущую сладким и молочным щеку. Ксения зевает и трет кулачком глаз. — Кто быстрее до дивана?
Дочь оживляется, когда опускаю ее на пол и, взвизгнув, уносится, вильнув съехавшим на бок хвостом.
— Ну-у… уже лучше, — не без иронии комментирует Женя, глядя ей вслед.
Я усмехаюсь.
Мои попытки привести волосы Ксении в порядок каждый раз заканчиваются сотней моих застреливающихся нервных клеток.
— Я старательный, — поворачиваюсь к жене, — и перфекционист. А еще люблю доводить начатое до конца…
Я разворачиваю Женю лицом к кровати и, несильно надавив на плечо, заставляю опуститься на локти. Подтягиваю ее за бедра к своему паху.
Этого вида и чувственного стона жены достаточно, чтобы стать твёрдым.
Двумя пальцами провожу по тонкому позвоночнику, вынуждая Женю прогнуться в спине.
От возбуждения меня ведет, а потом в висок врезается звук дверного звонка.
— Да блядь! — не сдерживаюсь, воткнувшись лбом Женьке в лопатку.
— Папа, папа! Там письли! — из гостиной сообщает Ксеня.
Женя потрясается от смеха, когда у меня в трусах болезненно ноет.
— Судьба не всегда благоволит перфекционистам, — смеется она.
— Еще не вечер, — заключаю я и целую жену в плечо. Помогаю выпрямиться. — Пойду открою.
На вечер и, если повезет, на ночь, у меня на Женю большие планы. Точнее твердые хоть орехи коли.
Моя жена забронировала для нас столик на двоих в ресторане ее подруги Джеммы.
Два года назад она открыла его не без моей поддержки, и теперь ее детище способно составить конкуренцию кухне «Бессонницы».
— Не мог задержаться на пять минут? — открыв дверь, цежу я Бессонову.
Наглость этой претензии зашкаливает. С учетом того, что друг приехал, чтобы забрать мою дочь к себе и дать нам с Женей провести несколько часов вместе.
— Всего пять минут? Стареешь? — стебет Бессонов, каким-то образом уловив скрытый смысл моего выпада, и, наступив на задник, сбрасывает кроссовок.
Я успеваю по-дружески его послать, прежде чем в прихожую врывается ураган.
— Сяся! — кидается в руки крестного моя дочь.
Саня и Джемма отлично справляются с ролью крестных.
— Привет, ватрушка! — Бессонов ловит моего ребенка и берет на руки. — Какая ты красивая, — поправляет ей задравшееся платье. — Для папки нарядилась?
— Неть, — мотает головой Ксеня. — У меня день азьдения, — подняв подбородок и приложив микроскопичную ладошку к груди, сообщает дочь.
Я пожимаю плечом, поймав веселый взгляд друга.
Когда Ксении исполнилось два, она вдруг решила, что теперь все дни рождения в нашей семьи и семьях друзей — её.
— Огонь! — смеется Бессонов.
— У тебя есть падаак? — заглядывает ему в глаза Ксюша.
— Пф! И ни один! — включается в тему друг. — Подарки ждут у меня дома. А еще тебя очень ждет Стеша.
Стефания — дочь Сани. Она старше моей дочери почти на полтора года, и они отлично ладят. Так что я искренне надеюсь, что дочь за вечер ушатается настолько, что обеспечит нам с Женей бессонную горячую ночь. Ну или хотя пару часов.
— Зайдешь? — приглашаю Саню в гостиную.
— Та не-е-е, — отнекивается он. — Мы поедем, да, ватрушка? — начинает щекотать Ксюшу, отчего та заливисто хихикает.
— Привет, Саш. Вот сменные вещи и игрушки, которые собрала Ксенька.
Я оборачиваюсь на голос жены.
В ее руке сумка.
Я снова подвисаю. Не знаю, перестану ли когда-нибудь так реагировать на собственную жену. Она надела черное платье с глубоким декольте. На плечах тонкие бретельки.
Я мысленно давлюсь слюнями и подбираю с пола челюсть.
В таком состоянии мимо меня пролетает момент проводов и брошенное перед уходом бессоновское поздравление, на которое отвечаю кивком головы.
Как только за другом и моей дочерью закрывается входная дверь, я целую жену, хоть мне и прилетает кулаком в плечо за размазанную помаду.
Спустя пятнадцать минут мы с Женей спускаемся на парковку.
Я улыбаюсь, ловя Женькины взгляды на черной ленте-бабочке.
Я целенаправленно оставил ее болтаться на шее, зная, какой эффект она производит на Женю.
Она облизывает губы, правильно расшифровывая намек. Сегодня мы будем трахаться. Жестко, грубо, так, отчего нам обоим сносит головы.
За рулем моего внедорожника Могилев.
Я, блядь, сегодня именинник и отдыхаю!
С недавнего времени Виктор мой новый начбез и по необходимости личный водитель.
Когда ушел Бессонов, у меня не было вариантов кто будет моим новым начальником безопасности. В моем мире не так много людей, которым я доверяю.
Витя заслужил. А Сане уже давно было пора самому пиздюли раздавать, а не от меня выхватывать. У него теперь своя охранная организация, в его подчинении парни с внушительным опытом, в том числе боевым. Так что клиенты Бессонова — не последние лица в стране.
Да и вообще все члены моей команды нормально устроились, обиженным или кинутым после расхода никто не остался. Это не удивительно, мою команду составляли лучшие.
Мы разошлись пять лет назад. С пониманием и без проблем среди своих и со свистоплясками с теми, кто меня крышевал. Терять бабки, которые я приносил, моей крыше ожидаемо не хотелось. Мне пришлось напрячь зад, кому-то из них пришлось зад отлизать, а кому-то его поджечь, чтобы моя мелкая не чувствовала себя в опасности рядом со мной.
Это мой личный триггер. И принцип.
Моя женщина не должна бояться быть рядом со мной.
Теперь до смешного я законопослушный гражданин, владелец самого популярного в столице клуба, двух кофеен и супермен для двух человек — моей жены и дочери.
Меня мои роли полностью устраивают. Так цельно и правильно я себя никогда не чувствовал.
Моя жена мне активно помогает. Помимо того, что она круглосуточно мать, Женя развивает кофейни. Я даже под нее должность придумал — арт-директор. Ей нравится. А я кайфую, когда она довольна.
— Любовнику строчишь? — я лениво улыбаюсь, глядя, как Женя сворачивает переписку с кем-то и прячет телефон.
Она всю дорогу елозит, периодически заглядывает в экран мобильного.
Я могу быть ревнивым. Насколько сильно не знаю, моя жена повода не давала, и сейчас я расслаблен, когда она отвечает:
— Да, вот предупредила, что сегодня не получится встретиться.
Улыбается.
— Да пусть тоже приезжает, пообщаемся, — я тоже улыбаюсь.
Женя фыркает и закатывает глаза. Отворачивается к окну, делает вид, что шутку оценила, но, чем ближе мы к ресторану, тем задумчивее и молчаливей она становится.
— Передавай привет Пирату, — без энтузиазма произносит Женя, когда выходим из машины.
Пять лет назад она переехала ко мне, а ее кот — к Могилеву. В то же время мои рубашки переехали на полку к трусам и носкам, а вещи Жени заняли всю нашу комнату.
— У нас какие-то проблемы? — я беру жену за локоть и разворачиваю лицом к себе.
Заглядываю ей в глаза. Ищу подсказки, и их до черта: глаза моей жены бегают, она нервно кусает нижнюю губу.
— Нет. Никаких проблем, — мотнув головой, отвечает быстро.
— Не убедительно, Жень, — завожусь я.
Женя смотрит на носы своих туфель.
Даю ей эту паузу, но взглядом давлю, потому что терпеть не могу, когда я что-то не контролирую, а сейчас я явно что-то упускаю.
Женя выдыхает, поднимает ко мне глаза.
— Кирилл, — будто бы виновато поджимает губы, — там, в ресторане, нас кое-то ждет. Тебя… — тараторит она, — тебя ждет, — снова сжимает губы.
— Кто ждет? — напрягаюсь я.
Вздыхает.
Теребит цепочку сумки.
— Кто ждет, Жень? — наседаю я.
— Вот давай ты не будешь включать барана и напирать? — взвивается Женя.
Я убираю ладонь с ее локтя.
Сбавляю скорость.
— Что случилось? — говорю мягче.
Плечи Жени опускаются.
Она делает шаг ко мне. Встаёт близко, я чувствую исходящее от нее тепло и напряжение.
— Кирилл, там в ресторане… твоя мама, — пулей в висок врезаются слова.
Женя
Между его бровей вертикальная складка. Глубокая до неузнаваемости.
Кирилл кружит по моему лицу сощуренными глазами, словно в нем пытается найти перевод моим словам. Или их расшифровку.
— Она приехала еще…
— Жень! — грубо обрывает меня на полуслове муж. — Ты вот сейчас о чем?
Я… я открываю рот. Закрываю его.
— Там, в ресторане, твоя мама, — повторяю я. — Я хотела, чтобы…
— Женя! — он снова пресекает мои попытки что-либо пояснить.
Зажимает переносицу.
Шумно втягивает носом вечерний сентябрьский воздух.
— Кирилл, я понимаю, это неожиданно. Давай мы сейчас туда пойдем и…
— Жень, просто… замолчи, — цедит он, вперив в меня потемневший взгляд.
На его лице танец желваков. Злой, пугающий!
— Почему? — тихо произношу я. — Кирилл, она ждет тебя.
Муж зажимает глаза, морщится, словно мои слова приносят ему физическую боль.
— Я ухожу, — бросает он. — Идешь? — он кивает в сторону припаркованных неподалёку от ресторана такси.
— Ты не можешь так поступить, — я кручу головой.
— Идешь? — громче требует муж.
— Почему ты не хочешь дать ей шанс? Просто поговорить! Просто узнать! — я повышаю голос, едва справляясь с застрявшими в горле эмоциями.
Кирилл тяжело дышит. Проводит рукой по волосам. Срывает ленту с шеи и небрежно пихает ее в карман брюк.
— Пожалуйста, — шепчу я. — Поговори с ней… — я почти умоляю.
Он усмехается, пинает опавший сухой лист, а потом разворачивается и… уходит.
Он уходит.
Я смотрю ему в спину.
Слезы душат, но я держу их в узде, а вот слова нет, когда кричу ему вслед:
— Ты говорил, что не злишься на нее, не винишь!
Мне хочется орать от этой беспомощной несправедливости.
Мои руки дрожат. Тело тоже дрожит, когда я смотрю на удаляющуюся любимую фигуру, а потом оборачиваюсь на дверь, за которой где-то там сидит мама Кирилла.
Пять лет назад я выбрала этого мужчину несмотря ни на что. Закрыла глаза на наше прошлое, на принципы, на все предрассудки. Я выбрала его и всегда буду выбирать его. Всегда, до последнего вдоха.
Но сейчас я разворачиваюсь и иду в ресторан, душа в себе потребность бежать за мужем, хоть и хочу этого до зуда на коже.
Не сдаю в гардероб плащ. Вцепившись в цепочку сумки, иду к столику, за которым, опустив глаза на мятую салфетку в пальцах, сидит, чуть ссутулившись, женщина.
Я готова снова испытать микровзрыв в груди, когда посмотрю ей в лицо. Сегодня готова, а два дня назад, когда мы впервые встретились, этот микровзрыв сбил меня с ног, ведь в ее лице я увидела своего мужа.
Кирилл безгранично похож на мать. Их различает цвет глаз, у женщины он потухший с возрастом или под гнетом жизненных обстоятельств голубой.
Ей шестьдесят. Ее зовут София. София Аль-Шамси.
Словно почувствовав, она поднимает лицо и находит меня в ту же секунду.
Того факта, что я одна, ей достаточно, чтобы понимающе кивнуть, грустно улыбнуться и виновато опустить лицо на застрявшие в воздухе пальцы.
Мне невыносимо больно. За нее, за Кирилла…
Я чувствую себя так, будто предала их обоих.
Чувствую себя виноватой. Что вообще полезла в это все. Что, возможно, сделала эту встречу неправильной. Здесь. В ресторане. В день рождения Кирилла…
Может, надо было найти для этой встречи более приватное и располагающее место. Может, мне еще вчера нужно было обо всем рассказать Кириллу, а, может, три месяца назад, когда начала поиски его матери.
Я не знаю!
Я хотела как лучше. И я верила в это.
Верила, что помогаю им обоим, а теперь, глядя Софии в глаза, испытываю адскую боль, что разбередила израненную душу и ей.
Она встречает мою суету, пока сажусь за столик, влажными глазами.
— Простите… — шепчу я дрогнувшим голосом.
— Ни в коем случае… — она вытягивает по столу руку и в прохладную ладонь берет такую же холодную мою, — Женя, ты ни в коем случае не должна извиняться. Во всем виновата я. Только я должна просить прощения, — с надрывом произносит София.
Мое сердце сжимается.
Она красивая женщина. Загорелая кожа, темно-русые волосы обрамляют лицо и едва достают до плеч. Аккуратный лаконичный макияж. Но я знаю, сколько внутренней боли за этим внешним лоском.
— Я надеялась, что он сможет… я верила в это, — произношу тихо.
— Я понимаю его, — София сжимает мою ладонь. — Как бы мне ни было больно, я разделяю его чувства. Я заслужила эту боль.
Горло сдавливает, и я лишь мотаю головой, потому что ни слова не могу из себя выдавить.
Никто не заслуживает боли. Тех страданий, которые Андрей Наумов принес всем нам.
София уже тридцать четыре года живет в Эмиратах.
Она сбежала туда вместе с подругой, которая обещала новую жизнь, а главное свободу от тирана-мужа.
Три года работала в обслуге: официанткой, домработницей, горничной и ни на минуту не забывала, что у нее есть сын. Только мысль о том, что скоро она его заберет, не давала сгореть от ежедневного самосожжения. А потом в отеле, где работала, София познакомилась с Адилем. Представительный мужчина, бизнесмен, но не из тех нефтяных магнатов, а скромный, по меркам Эмиратов, предприниматель. Вскоре он предложил Софии выйти за него замуж.
Тогда, спустя пять лет, случился повод вернуться на родину: за сыном и за официальной свободой, которую в итоге она получила слишком высокой ценой. Несоизмеримой. Андрей Наумов дал ей развод с одним условием — сын останется с ним. Это было наказание. Издевка. Последнее и самое мучительное истязание — отказаться от собственного ребенка и уехать из страны, даже не попрощавшись.
— Ему нужно время. Я поговорю с ним, — обещаю Софии.
— Женя, вы и так много сделали. Я благодарна вам. Вы нашли возможность и мужество разыскать меня. А я все прошлые годы сжирала себя за то, что выбрала не сына, а себя. Вы не представляете, какая это мука — жить с этой виной. У меня и потом была возможность приехать, но знаете, Женя, как же было стыдно посмотреть собственному ребенку в глаза, — голос Софии обрывается, и она замолкает, опустив в ладони влажное от слез лицо.
Позже София все же нашла в себе силы приехать в столицу, но Кирилла Наумова она не нашла. Его больше не стало. Вместо него появился Кирилл Левин.
— И Кирилл, и вы, имеете полное право презирать меня, — подняв глаза, спустя полминуты давящий густой тишины произносит София.
Я не презираю. Не осуждаю, не виню. Судить я не вправе. Я лишь сожалею о бесповоротно и необратимо потерянном времени.
— Я не презираю вас. Уверена, и Кирилл тоже. Ему нужно время. Он взрослый мужчина, но очень-очень глубоко в нем, свернувшись калачиком, спрятался пятилетний мальчишка, которому нужна мама.
София всхлипывает, и тяжёлые слезы разбиваются о белую скатерть.
— Женя, вам с Кириллом друг с другом очень повезло.
— Мой муж — самый потрясающий мужчина, — признаюсь я. — Он даст вам шанс, поверьте.
Мы встаем из-за стола через пять минут. Я — с целью дозвониться до Кирилла, а София — вызвать такси и вернуться в отель, где она остановилась вместе с мужем Адилем и их дочерью. У Кирилла есть сестра. Малика. Ей двадцать шесть, она замужем и у нее есть сын.
Понимание, что мой любимый мужчина был лишен такой большой семьи, кромсает мое сердце в клочья.
Мы прощаемся с администратором и выходим на улицу.
Уже стемнело, свет от фонаря освещает дорожку, ведущую ко входу в ресторан, и силуэт, который я узнаю даже в кромешной темноте. Фигура моего мужа, идущего нам навстречу.
Его взгляд прямой, уверенный, направленный на Софию, а она смотрит себе под ноги.
— София, — тихо зову я её.
Женщина поднимает ко мне лицо, и я киваю на дорожку.
Больше не сдерживаю слез. Их просто невозможно сдержать, наблюдая, как двое родных, но абсолютно чужих людей молча знакомятся друг с другом.
Даже, если кажется, что очень сложно простить, нужно просто начать с малого — дать человеку хотя бы мизерный шанс. Ведь иногда из этого может получиться самое большое и ценное в жизни.
Пять лет назад мы с Кириллом дали друг другу шанс на нас, и теперь мы навсегда связаны самой потрясающей, необыкновенной и единственной причиной бессонницы — нашей дочерью.