Глава 1

Дорохов молчал ровно двенадцать секунд. Я засекал.

Имеется у меня такая странная привычка. Когда собеседник выдерживает паузу, всегда считаю. По длине этой паузы сразу понятно, что услышишь. Не буквально, конечно, в общих чертах. Три секунды — подбирает слова. Пять — будет врать. Двенадцать — врать не станет, но и говорить ему сильно не хочется.

Вот Дорохову говорить не хотелось. Совсем. Я бы сказал, что он опасается. А для него такое вообще не свойственно.

В двухтысячном, когда мы только познакомились, Дорохов Денис Петрович был полковником медслужбы, хирургом. Через его руки в моздокском госпитале проходило по десять человек за сутки. Я был в числе такой десятки.

Он тогда из моей спины вынул два осколка, третий оставил. Объяснил коротко, без сглаживания углов: «Застрял у позвоночника. Тронем — сядешь в коляску. Живи с ним». То есть что-что, а рубить правду-матку Денис Петрович умеет. Даже там, где, возможно, лучше приврать.

Погоны он снял лет десять назад. Сказал, надоела эта служба так, что тошнит от одного вида военной формы. Теперь — главный врач онкологического центра на юго-западе Москвы. Приличный такой центр, с хорошим финансированием. Шесть этажей стекла и бетона, охранник в костюме на входе, кофейный автомат в холле. На двери кабинета табличка с золотыми буквами. Светило медицины, чтоб его. А вот для меня он всё равно тот самый полковник, который спас мне жизнь.

У Дорохова даже кабинет не такой, как у всех. Дипломов на стене нет, наградных листов и хвалебных грамот тоже. Висит только одна фотография: брезентовая палатка, рядом с ней пятеро в камуфляже под халатами. Моздок.

К другим врачам я не хожу. Что эти придурки с купленными дипломами могут сказать дельного? Я вообще к врачам не хожу. В моём возрасте куда ни сунься, везде найдётся какая-то хрень. Зачем трепать себе нервы и потом, вылупив глаза, бегать по больничкам?

А тут припёрло.

Полгода ныла спина — грешил на осколок, глотал таблетки. Потом за три месяца ушло двенадцать килограммов, в ремне пришлось пробить новую дырку. К боли я давно привык. Если на ней не заострять внимание, она не имеет над тобой власти. Но двенадцать килограммов сами собой не испаряются. Это меня слегка насторожило.

Позвонил Дорохову. Он сказал: «Завтра жду к восьми, натощак». Принял без очереди, мимо кассы. Томограф, кровь, пункция, ещё какая-то ерунда. Всего не упомнишь. Потом была неделя ожидания, и вот сегодня Дорохов позвал меня снова. Чтобы сообщить результат.

Денис Петрович развернул монитор. Я как дурак уставился на экран.

Серый срез, на нём тёмные пятна. И что?

Дорохов посмотрел на моё хмурое лицо, хмыкнул, потом ткнул пальцем сначала в одно пятно, затем во второе.

— Ты грешил на осколок, майор. Но он тут ни при чём. Лежит, как лежал, прекрасно себя чувствует. А вот сюда смотри внимательно…

Главврач моргнул, потом вдруг отвёл взгляд, на мгновение буквально. И мне это сильно не понравилось.

— Вот. — Он снова ткнул в монитор. — Поджелудочная. Видишь? Тут опухоль четыре сантиметра. Вот печень, метастазы. Биопсия подтвердила. Четвёртая стадия. Резать поздно, облучать… скажу честно, по моему мнению незачем. Химия добавит три-четыре месяца сверху, половину из них будешь блевать дальше, чем видишь. Без химии протянешь два месяца, может, три, последние недели на уколах. Я тебе не поп и не психолог, сопли вытирать не буду. Говорю как есть.

Я ещё почти минуту бестолково пялился на пятна, потом с недоверием уставился на Дорохова.

О чём он вообще? На прошлой неделе положил пять из пяти на шестьсот метров. Руки не дрожат, дыхание ровное. Тело, которое так стреляет, по моим понятиям, здорово. Работаю, опять же, в приличной частной конторе. Охраняем сильных мира сего. Сам, конечно, уже чисто руковожу, возраст не тот, но ведь работаю. Утром побежка, вечером — тренажерка. Все как положено.

Сорок лет смерть ходила рядом. Афган. Грозный. Вторая чеченская. Сирия. Пули, мины, растяжки, один раз свои же «Грады», так вышло. Но я, сука, до сих пор жив! Какие, к чёртовой матери, метастазы? Какая химия⁈

Пройти столько горячих точек и сдохнуть от болячки. Бред.

— Денис Петрович, — начал я осторожно. Вдруг Дорохов сам приболел. Фляга засвистела. — Ты, может, чего перепутал?

— Перепутал⁈ — Главврач усмехнулся. — Перепутать можно хрен с трамвайной ручкой, и то сразу поймёшь, что ошибочка вышла. А тут стопроцентная информация. Мы зачем из тебя кровь сливали, мочу твою брали и тебя в аппарат засовывали? Чтобы ошибиться? Ты давай-ка не заговаривайся. Заявляю с полной ответственностью, осталось тебе немного. Ты можешь ничего не делать — сдохнешь быстро, очень болезненно. Можешь делать. Тоже сдохнешь болезненно, но ждать конца придётся подольше. Решать тебе.

Я откинулся на спинку стула. Помолчал немного. Потом не выдержал. Тихо засмеялся.

Весело мне, конечно, не было. Страха тоже, кстати, не почувствовал. Страха, переживаний или желания поплакать.

Во-первых, плакал я последний раз лет в пять, когда Машка Иванова из детсадовской группы не согласилась быть моей женой. Мать рассказывала часто за тот случай. Сам его, естественно, не помню. Во-вторых, внутри присутствовало только одно чувство — досада. И желание материться.

Ну как так-то? Как так⁈ Рак? Меня убьёт рак? Серьёзно?

— Что ты ржёшь-то, не пойму, — нахмурился Дорохов.

— Да просто, — покачал я головой, продолжая улыбаться. — Жизнь та ещё сука, оказывается. Ну смотри, Денис Петрович… Про химию даже слушать не хочу. Не собираюсь растягивать этот процесс. Меня интересует конкретный срок. Сколько ещё я буду на ногах, с ясной головой?

Главврач отвернул монитор обратно к себе. Подумал немного, потом ответил:

— Шесть недель. Четыре из них почти рабочие, если повезёт. Потом боль начнется такая, что все предыдущие боли покажутся легкой щекоткой, а осколок — мелкой занозой. Сразу скажу, очень скоро башка твоя перестанет нормально работать. Готовься. Рецепт на первое время выпишу сейчас. Когда прижмёт, звони сразу мне. Положу у себя, отдельная палата найдётся. И родне скажи сразу. Потом станет не до того.

— Родни нет. Ты же знаешь. И палата не понадобится. Рецепт давай, может пригодиться.

Дорохов посмотрел на меня поверх очков. Две секунды. Понял, что я не шучу, не в шоке, не собираюсь идти топиться или вешаться. Просто реально не хочу страдать по поводу собственной болезни. Затем потянулся к бумажкам, выписал рецепт. Я забрал его, положил в нагрудный карман. Встал и двинул на выход. У самой двери обернулся.

— Спасибо, Денис Петрович, что не стал мять сиськи, сказал всё как есть.

— Да пошёл ты, — буркнул Дорохов в ответ.

Я покинул кабинет, промаршировал до лифта, спустился вниз, вышел на улицу.

На крыльце достал телефон. Номер, по которому не звонил три года, нашёл сразу. На букву «Г». Генерал. Ну да. Как ещё я мог его забить?

Знакомый бас ответил после второго гудка. Я сразу, без рассусоливания, начал с главного:

— Это Сыч. Надо увидеться, сегодня. Есть серьёзная просьба, а ты мне должен. Поэтому выслушай лично.

В трубке молчали почти минуту. Наверное, подбирали слова.

— К пяти приезжай. Пропуск закажу, — сказал голос, который когда-то орал мне приказы в рацию под Бамутом. — Адрес сейчас пришлю.

Я скинул звонок, спрятал телефон обратно. Четыре недели рабочие, значит… Ну что ж. Отлично. Тратить их на таблетки и блевотину никто не собирается.

Адрес действительно пришёл эсэмэской через десять минут после звонка. Без пояснений, просто улица и номер дома.

Место, указанное в сообщении, находилось в бывшей промзоне. Выглядело оно весьма серьезно. Бетонный забор с колючкой поверху, ворота, КПП. Ни вывески, ни таблички. Даже номера войсковой части нет. Со стороны глянешь — склад стройматериалов. Ага. Склад. С камерами через каждые двадцать метров.

Прапорщик на КПП минут пять изучал мой паспорт. Сверился со списком, куда-то позвонил, снова сверился. Наконец выдал пропуск и кивнул на трёхэтажный корпус из серого кирпича. Мол, тебе туда, братишка.

Ну, туда, так туда. Кто ж против.

Я дошел до здания, поднялся по ступеням, толкнул дверь. Внутри вся эта богадельня выглядела как обычная казённая контора. Линолеум, крашеные стены, фикус в кадке у лестницы. Вот только двери везде с электронными замками, а у лифта ещё один пост.

Чем тут командует генерал Ракитин, я не в курсе. С момента, как уволился из армии, мы встречались с ним исключительно раз в год, в определенную дату.

Пятнадцатое апреля.

После Грозного, в девяносто пятом году, нашу разведроту перебросили на юго-запад, под Бамут. Рота была уже неполная, побитая, злая. Командовал ею тогда еще капитан Ракитин. Я, старший лейтенант, руководил вторым взводом. Двадцать девять лет, башка полна идеалистической дури, внутри — ни грамма страха. Страх мне очень быстро в Афгане ампутировали, как конечность с гангреной.

Бамут — село в предгорьях, а над ним Лысая гора. При Союзе на горе стояли ракетные шахты. Духи превратили их в крепость: бетон, подземные ходы, каждый метр склона пристрелян. В то утро наши решили идти на штурм высоты. Разведроту пустили первой — посмотреть, что там да как.

Посмотрели.

Первый взвод вместе с командиром напоролся на засаду на середине склона. Зажали их плотно, ни вперёд, ни назад не двинуться. Я со своими шёл левее, метрах в трёхстах. Ракитин орал мне по рации, чтобы уводил людей и не лез. Орал громко, с чувством.

Приказ есть приказ. Только я его не выполнил.

Добраться к первому взводу напрямую возможности не было. Там бы и легли, рядышком. Прижимал их ДШК, причём бил откуда-то сверху. Глянул в бинокль — вот он, голубчик. Выше по склону торчал бетонный оголовок старой шахты, духи сделали из него дот. Амбразура смотрит вниз, весь склон как на ладони. Сиди и постреливай.

Левее нас вверх уходила промоина. Узкая, заросшая кустарником, а по дну — ручей. С дота её не видно. Туда мы и полезли. На брюхе, по камням, по ледяной воде. Чтобы пройти двести метров, понадобилось минут сорок. Вылезли сбоку от оголовка, метрах в тридцати. Духи нас не ждали. Лупили вниз по первому взводу, а в нашу сторону даже не смотрели.

Две «Мухи» в амбразуру и гранаты сделали своё дело. ДШК заткнулся.

Дальше пошло веселее. Бородатые сами оказались под огнём. Дрогнули и побежали к лесу. К полудню высота была наша.

Радовались мы, правда, недолго. Справа и слева штурм захлебнулся, все взводы, кроме наших двух, откатились на исходные. Ночью пришёл приказ отходить. Духи снова полезли изо всех щелей.

Хреново было. Вспомнишь — вздрогнешь. Восемь ребят с той горы не спустились. Командира первого взвода я пёр на себе. Он совсем в отключке был, а мне как раз пуля левое плечо прошила, навылет.

Через три дня на ту же Лысую пошёл «Росич», спецназ внутренних войск. Брать её заново. Десять человек они потеряли, но ничего не добились. Бамут взяли только через год, в мае девяносто шестого. Но это было потом. А тогда, в апреле девяносто пятого, нас вроде как в герои записали. Пусть на несколько часов, но духов прижали.

Мне потом влепили выговор за невыполнение приказа. Ракитину дали орден. В госпитале он сказал: «Я тебе должен, Сыч. По гроб жизни. Если бы не твоё упрямство, потеряли бы гораздо больше». С тех пор ни разу об этом не вспоминали, ни он, ни я.

Каждый год пятнадцатого апреля мы собирались в Москве. Сначала ехали на Хованское, к Женьке Сомову, единственному москвичу из наших. Потом в рюмочную у метро. Пили не чокаясь. Говорили о ребятах и о том, кто где теперь.

Первые годы приезжало человек двадцать. Потом пятнадцать. В двадцать втором нас было шестеро.

Последние три года я туда не ездил. Не ездил, и всё. Объяснять это даже себе не собирался.

Во время встреч мы не раз спрашивали генерала Ракитина о службе. В итоге достали, он ответил: «Наукой занимаюсь». Потом заржал, будто удачно пошутил. И вот выходит, не соврал. Потому как место его службы чертовски напоминало засекреченный научный центр, связанный с военным ведомством.

Я поднялся на нужный этаж, нашел нужный кабинет.

В приёмной за столом сидел адъютант. Капитан, молодой, гладко выбритый, форма отутюжена так, что о стрелки на брюках порезаться можно. Посмотрел он на меня как на грязь, которую притащили на ботинках в его чистенькую комнатку. Паркетный. Таких за версту чую. И на дух не выношу.

— Товарищ генерал-лейтенант вас ждёт, — сообщил капитан. — Проходите. У вас двадцать минут.

Двадцать минут. Мне хватит.

Кабинет у Ракитина оказался небольшим. Рабочий стол, сейф, длинный стол для совещаний, ряд стульев вдоль стены. Над креслом, как положено, портрет Верховного. А чуть ниже портрета — маркерная доска, вся исписанная формулами. Генерал Ракитин и формулы. Примерно как я и балет.

Сам хозяин кабинета за три года сдал. Поседел окончательно, обзавёлся животом. Только взгляд остался прежний, острый, внимательный.

— Ну здравствуй, пропащая душа. — Ракитин поднялся, обошёл стол, пожал мою руку. — Три года ни слуху ни духу, а тут звонишь и требуешь срочной встречи. Я уж решил, ты кого-то грохнул — придётся прятать труп. Садись. Чай, кофе? Коньяк не предлагаю, у меня в шесть совещание, сам понимаешь.

— Обойдусь без коньяка. — Я сел на стул напротив. Подумал секунду, с чего начать. Решил говорить как есть. — Короче, Олег Николаевич. Был сегодня у врача. Рак у меня. Поджелудочная, четвёртая стадия. Осталось четыре недели нормальной жизни, потом… Сам понимаешь. Лечиться не буду, не вижу смысла затягивать. Сдыхать в палате под капельницей тоже не собираюсь. Поэтому прошу. Отправь меня туда, где стреляют. Куда угодно. Инструктором, стрелком, хоть в охранение. Мне шестьдесят, ни одна медкомиссия не пропустит, ни один кадровик не подпишет. А ты можешь. Звякнешь, куда надо — и вопрос решён. Вот такая просьба. Не буду говорить громкие слова про желание напоследок еще отдать немного долга Родине. У нас с ней такой счет, что пожалуй она мне должна. Просто не хочу подыхать как скотина, завывая от боли.

Ракитин молчал. Пять секунд, десять, пятнадцать. Этот слова не подбирал. Они у него просто закончились. Приличные. А матом, видимо, орать не хотел.

Потом генерал выдохнул и грохнул ладонью по столу.

— Ты с ума сошёл, Сыч? Совсем крыша поехала? Какое «туда, где стреляют»? Тебе лечиться надо, а не по окопам ползать! Сейчас медицина знаешь какая? Я тебе таких профессоров найду, каких твои врачи в глаза не видели. В Германию отправлю, в Швейцарию, куда скажешь. Деньги тоже найдём. А на войну — нет. Даже не проси. Чтобы я своими руками подписал тебе билет на тот свет? Не дождёшься.

Я поморщился. Ну вот. Началось. Профессора, Германия, Швейцария. Будто я пришёл за путёвкой в санаторий. Еще бы Амстердам предложил с его приколюхами.

— Ты меня не услышал, Олег Николаевич. Билет на тот свет уже есть. Без даты, но скоро. Вопрос только в том, где я сдохну. В палате, обоссанный, на уколах. Или там, где от меня ещё будет толк. Ты когда-то сказал: должен по гроб жизни. Ну так вот, мой гроб на подходе. Пора отдавать долги.

Ракитин побагровел. Открыл рот, явно собираясь послать меня по известному адресу. Но не успел.

В приёмной что-то грохнуло. Раздался возмущённый голос капитана:

— Туда нельзя! Товарищ генерал занят. Да стойте вы!

Дверь распахнулась, в кабинет влетел мужик лет пятидесяти. Худой, сутулый, в мятом свитере с растянутым воротом. На шее у мужика болтался пропуск на синем шнурке, в руках он держал папку, из которой во все стороны торчали листы. Очки съехали на кончик носа. Классический ботаник.

Следом в дверях нарисовался капитан. Красный как рак. Видимо, пытался удержать нежданного посетителя, но ботаник оказался шустрее.

— Виноват, товарищ генерал-лейтенант, — отчеканил адъютант. — Не смог остановить.

— Олег Николаевич, извините, это срочно, это не может ждать до совещания! — Учёный швырнул папку на стол, прямо поверх генеральских бумаг. Меня он, похоже, вообще не заметил. — Пришли результаты по последней группе. Это провал! Все двенадцать — отсев сто процентов. Физиология идеальная, хоть в космос отправляй. Кардиограмма, томография, энцефалограмма — норма. А психолога не прошёл никто. На моделировании финальной фазы у всех один и тот же срыв. Пульс под сто восемьдесят, кортизол зашкаливает, мозговая активность скачет как бешеная. Они же все добровольцы, Олег Николаевич. Офицеры, патриоты, рапорты сами писали. Знают, что обратной дороги может не быть, всей душой согласны. А тело — хренушки! Инстинкт самосохранения не отключается. Ни тренировками, ни препаратами, ни гипнозом, мы всё перепробовали. Страх смерти сильнее присяги, понимаете? С таким фоном сигнал не удержится. Мы просто теряем время.

— Аристов! — рявкнул Ракитин. — Ты совсем страх потерял? У меня посетитель.

Ботаник наконец заметил, что в кабинете есть кто-то ещё. Моргнул, поправил очки. Посмотрел на меня, как на шкаф, который непонятно откуда взялся посреди комнаты.

Я сидел, переводил взгляд с одного на другого и ни черта не понимал. Какие группы? Какой сигнал? Какая, на хрен, финальная фаза? Генерал у нас на старости лет что, космонавтов готовит?

Ракитин тем временем повернулся ко мне. Уставился как-то странно, словно впервые увидел. Нахмурился.

Потом глянул на адъютанта, который всё ещё топтался в дверях.

— Капитан, свободен. Дверь закрой. С той стороны. Аристов, сядь и не мельтеши.

Капитан исчез. Учёный схватил папку, плюхнулся на стул у стены и прижал ее к груди. Ракитин побарабанил пальцами по столу. Еще раз посмотрел на меня, потом на доску с формулами. А потом заговорил. И я, если честно, охренел.

— Значит, так, Сыч. Сейчас скажу то, за что меня по-хорошему надо отдать под трибунал. Информация максимально секретная. Но так, видимо, надо, что пришёл ты именно сейчас. Лет десять назад вот эта умная голова, — генерал кивнул на Аристова, — явилась к нашему руководству с идеей. Идея бредовая, денег просил много. Денег почему-то дали. С тех пор я веду этот проект. Суть проекта… — Ракитин покачал головой, усмехнулся, — Суть звучит фантастически. Сознание человека можно снять, как слепок. Целиком, со всей памятью, привычками и навыками. И отправить назад. В прошлое. В конкретную точку, в конкретный день. В тело другого человека, который тогда жил.

Я посмотрел на генерала. Потом на Аристова. Ни один не улыбался.

Первая мысль была — прикалывается. Вторая — издевается. Я ему про рак, а он мне сказки про машину времени. Только Ракитин за все годы, что я его знаю, ни разу не шутил в вопросах службы.

— Не смотри на меня как на идиота, — поморщился генерал. — Я сам поначалу так же на свое начальство смотрел. Бред сумасшедшего ученого, а они повелись. Аристов, объясни человеку. Только по-русски, без своих энграмм.

— Если по-русски… — Учёный поправил очки. — Мозг человека — это сеть. Около восьмидесяти шести миллиардов нейронов, триллионы связей между ними. Полная карта этих связей называется коннектом. В нём записано всё, что делает вас вами: память, навыки, характер. Мы научились коннектом считывать и передавать. Как сигнал. Только канал идёт не в пространстве, а во времени. Физики называют это ретрокаузальностью, когда следствие наступает раньше причины. На той стороне сигнал ложится в чужой мозг. Рефлексы, тело остаются от носителя. Личность ваша.

Ботаник замолчал. Смотрел он при этом исключительно на меня и почему-то с надеждой.

Я молча кивнул. Просто не знал, как реагировать. Снова повернулся к генералу. Видок у меня, похоже, был сильно ошарашенный.

— Да, да… Понимаю. Но ты дослушай до конца. — Ракитин подался вперёд, упёрся локтями в стол. — Зачем это всё. Программа полностью готова к первым практическим опытам. Фишка в том, что программа готова, а люди — нет. Видишь, что говорит наш учёный?

Генерал кивнул в сторону ботаника.

— Инстинкт самосохранения у них включается. Значит, хрен нам, а не перемещение сознания. Суть первого опыта следующая. Необходимо ликвидировать людей, которые повлияли на начало и ход Великой Отечественной войны. Со стороны немцев, как ты понимаешь. Не Гитлера, нет. Тех, кто её планировал, снабжал и устраивал бойню в тылу. Список из десяти фамилий имеется. Точка — май сорок первого, Берлин, за месяц до двадцать второго июня. Носитель подобран: немецкий офицер, который работал на нашу разведку. Его всё равно казнят в сорок втором. Обратно… Аристов говорит, теоретически вернуть можно. Практически ни черта не понятно. Есть вероятность, что сознание приживётся в новом носителе и хрен ты его потом оттуда выдерешь. А ещё есть вероятность, что здесь тело испытуемого не выдержит разрыва с сознанием. Так что считай, билет в один конец. Вот на этом наши орлы и сыплются. Головой всё понимают, а организм за жизнь цепляется. Сигнал рвётся.

Генерал перевёл дух, затем продолжил:

— Связи с нами не будет. Сам понимаешь. В реальном времени это невозможно. Но! Есть место под Берлином, старое кладбище. Там склеп. С сорок первого года в нём ни один камень не сдвинули с места, мы проверили. Будешь раз в неделю оставлять отчёт. Мы их найдём уже здесь, на следующий день после пуска.

Я сидел и молчал. Смотрел на генерала.

— Ты хотел туда, где стреляют. — Ракитин невесело усмехнулся. — Вот. Предлагаю. Только это не просто командировка, Сыч. Это, блин, 1941 год. И там у тебя не будет вообще никакой поддержки. Там своих не вызовешь, эвакуацию не запросишь. Более того, со «своими» надо быть максимально аккуратным. А лучше вообще не пересекаться. Рассказать правду не сможешь, на вранье спалишься. Но… Если все пройдет нормально, такой ситуации не возникнет. Вся твоя работа в Берлине.

— Хорошо… — я посмотрел на Аристова, потом снова на генерала, — В чем смысл задания, не пойму. Убийство десяти высокопоставленных фрицев не предотвратит войну.

— Вот! — ботаник вскочил с места, принялся метаться по кабинету, — Это очень правильный вопрос, молодой человек.

На «молодого человека» я усмехнулся. Пожалуй такой беспардонной лести мне еще слышать не приходилось.

— Тут вот в чем дело, — ученый остановился возле меня, — Мы не можем вносить радикальные изменения. Не известно, к чему это приведет. Эффект бабочки. Слышали? Вы правы, войну не предотвратим, но ход ее немного поменяем. Так, чтобы нам эти перемены потом в 2026-м не аукнулись каким-нибудь апокалипсисом. Главная цель — убедиться, что проект работает. Вот тогда уже можно планировать что-то более масштабное. Адский котел Великой Отечественной, уж простите за цинизм, самый оптимальный плацдарм для опыта.

— Согласен, — сказал я после короткой паузы, и это было совсем не по поводу цинизма, — Когда отправляться?

— Не гони коней. — Генерал поморщился. — Сначала проверка, как у всех. Медкомиссия, психологи, тренажёры, моделирование. Пара недель…

— Ты совсем, что ли, Олег Николаевич? — Рассмеялся я, — Какие тренажёры? Какие психологи? Я на войне с восемнадцати лет. Афган, потом разведрота, потом пятнадцать лет первым номером в снайперской паре. Я на позиции сутками лежал, под себя ссался, и ни один твой доктор мне пульс не мерил. Медкомиссия меня сейчас запорет, это и ежу понятно. Отправляй, и всё.

Аристов перестал тискать папку, вытащил ручку, что-то быстро записал. Лицо у ботаника стало почти счастливое.

Ракитин смотрел на меня долго. Потом махнул рукой.

— Чёрт с тобой. — Повернулся к ученому, — Аристов, готовь и сразу запускай.

Дальше всё завертелось так быстро, что только успевай.

Три дня я изучал информацию и подписывал бумаги. Столько бумаг не подписывал за всю жизнь. Подписка о неразглашении, подписка о невыезде из страны. Второе выглядело совсем по-идиотски, учитывая, что отправят меня в Германию. Не всего целиком, конечно, но все же. Согласие на участие в эксперименте, отказ от претензий, завещание. Завещать было некому, но бланк все равно заставили заполнить. Квартиру отписал государству. Пусть порадуется.

В перерывах учил. Фамилии, лица, должности, адреса, маршруты. Вагнер, Гальдер, Гейдрих, Бакке и ещё шестеро. К третьему дню мог с закрытыми глазами нарисовать план штаба в Цоссене и рассказать о каждом все. Где родились, какие привычки, что жрут, что пьют, кого имеют на досуге.

Носителем, в которого отправят мое сознание, оказался обер-лейтенант люфтваффе Харро Шульце-Бойзен. Тридцать один год, служба в Вильдпарке под Потсдамом, жена Либертас, квартира на Альтенбургер-аллее. Точка входа — двадцатое мая сорок первого года. О Шульце-Бойзене тоже пришлось выучить все.

На выполнение задания мне отвели ровно три недели. Сказали, главное — запустить процесс. Потом обещали вернуть. Если получится. Тут я тактично умолчал, что вообще-то никто возвращаться не собирается.

А вот немецкий учить не заставляли. Аристов заверил, что язык в сознание загрузит специальная программа в момент переноса.

Тайник для передачи отчетов — Юго-Западное кладбище в Штансдорфе, под самым Берлином. Семейный склеп какого-то фабриканта, пятый камень кладки слева от входа.

На четвёртый день меня привели в лабораторию, которая находилась на третьем подземном уровне. Белый кафель, кресло, похожее на стоматологическое, шлем с проводами, стойки с мониторами. В помещении собралось человек десять в медицинских халатах. Ракитин тоже присутствовал. Стоял у стены с мрачным видом, руки за спиной.

Меня усадили, пристегнули, надели шлем. Аристов возился с датчиками и почему-то упорно отводил взгляд.

— Хочу, чтобы вы знали, — сказал он, не поднимая головы. — Это первый перенос. Первый, понимаете? Сигнал нестабилен. Может сработать идеально. А может…что-то пойти не так. Как именно, я не знаю. Никто не знает. Уж простите, что говорю это сейчас, просто…Было бы неправильно промолчать.

— Да все нормально, — ответил я. — Работай.

На мониторе появился мой пульс — шестьдесят два. Аристов покосился на экран и в недоумении покачал головой. У предыдущих кандидатов во время испытаний было под сто восемьдесят. А тут пуск — и никакого волнения.

Ракитин подошёл, стиснул мою руку. Ничего не сказал. Только кивнул.

Аристов начал отсчёт:

— Десять. Девять. Восемь…

Я по привычке считал вместе с ним.

Досчитать до конца не успел. В голове что-то щелкнуло, полыхнуло алым. А потом накрыло темнотой. Совсем.