Глава 2

Сначала вернулся звук.

Где-то совсем рядом грохнуло так, что меня буквально подкинуло вверх и тут же со всей дури шлёпнуло обратно. По крайней мере, ощущение было именно такое. На голову посыпалось что-то ледяное и колючее, набилось за шиворот.

Холодно. Чертовски, сука, холодно.

Я завозился, пытаясь сообразить, где нахожусь и почему мне на башку сыплется какая-то дрянь. В ушах звенело, будто внутри черепа поселился комар размером с хорошую кошку. Знакомое состояние, между прочим. Так бывает, когда снаряд ложится метрах в десяти, но тебя каким-то чудом не задело.

Пошевелил пальцами. Двигаются вроде. Деревянные от холода, но я их чувствую. Значит, руки на месте. Уже хорошо.

Одним движением перевернулся на спину. Тут же гул в голове усилился многократно. Не башка, а фестиваль колокольного звона. Попробовал согнуть правую ногу, потом левую. Слушаются. Крови во рту нет, в мозгах вроде тоже ничего не булькает. Значит, обошлось.

Провёл языком по губам, с удивлением понял — снег, перемешанный с землёй. Снег… Поэтому и холодно. Посмотрел в серое, низкое и явно зимнее небо. Оно, это небо, упорно расплывалось в одну бесконечную кляксу. Моргнул раз, другой. Лучше не стало.

Поднёс к лицу руку. Пальцы двоились, будто смотришь через мокрое стекло.

Контузия. Знакомая штука. Через пару часов пройдёт…

Стоп!

Снег. Небо. Взрывы. Какого чёрта⁈ Это всё очень сильно не похоже на майский денёк в Берлине.

Приподнял голову, осмотрел своё тело. Вернее, уже не своё, но какая, к чёртовой матери, разница. Главное — есть что осматривать.

На мне почему-то оказалась шинель, грубая, вся в снегу и глине. Советского образца. Ремень с подсумками, валенки. Рядом валялась винтовка. Трёхлинейка со штыком.

Обер-лейтенант люфтваффе в шинели красноармейца? Даже в качестве анекдота звучит не особо смешно.

Сел, огляделся. Это воронка. Солидная такая, после основательного прилёта. А я в ней. Сначала лежал пластом, уткнувшись мордой в землю, теперь сижу на самом дне.

Как там говорил Аристов? Что-то может пойти не так? Ну вот, похоже, накаркал ботаник. Пошло. Побежало.

Красноармеец — это ещё полбеды. Важнее другое. Судя по взрывам, я нахожусь на поле боя, и это, мягко говоря, совсем не укладывается в запланированную схему.

Словно в подтверждение моих мыслей справа опять тяжело ухнуло. Земля качнулась и недовольно загудела. Тут же прилетело слева. Ещё через восемь секунд — новый взрыв. Бьют по площади, не пристреливаются. Значит, просто хотят прижать и не дать вылезти.

Кто⁈ Кто, сука, бьёт⁈

Шинель и винтовка однозначно говорят, что я попал в прошлое, но в какое конкретно? Если судить по форме, плюс-минус начало Великой Отечественной. Однако… Так-то до немцев был ещё январь 1939 и япошки с их провокациями на монгольской границе. Воронки от взрывов для провокаций, конечно, слишком круто, но мало ли. Может, мы просто чего-то не знаем. В учебниках не всё написано. Финны, опять же…

Судя по звуку прилётов, хреначат по полю из гаубиц. Выстрела почти не слышно, только шелест снаряда на подлёте. Значит, бьют издалека.

Не успел подумать про гаубицы — впереди затрещал пулемёт. Короткими очередями, экономно. Пулемётчик стрелял грамотно, берёг патроны. Ему ответили винтовки — редко, вразнобой. Несколько голосов заорали «ура», но скорее вопреки обстоятельствам, а не призывая к атаке.

Неподалёку смачно выматерились. По-русски.

А потом ветер принёс ещё один крик, только не сбоку, не из-за спины, а откуда-то спереди. Со стороны противника.

— Links, verdammt! Da kriechen sie! (Слева, чёрт возьми, там ползут.)

Суть фразы я понял раньше, чем успел осознать, что реально её понимаю. Будто говорят на родном языке.

Значит, программа Аристова сработала. Немецкий теперь знаю. Только немцы почему-то долбят по мне из гаубиц и пулемётов, а я — в шинели красноармейца торчу посреди снежного поля.

Снова ухнуло, на этот раз совсем рядом, метрах в двадцати. Воронку тряхнуло, сверху опять посыпался снег.

И тут случилось то, чего со мной не бывало вообще никогда.

Тело сжалось. Само, без моего на то желания. Колени подтянулись к животу, руки обхватили голову, челюсть свело так, что заныли зубы.

В первые секунды я прихренел от такого поворота. Давно забытое чувство страха. Вот что это. Хотя слово «страх», пожалуй, слабовато. Животный ужас. Так точнее. Ничего себе сюрприз.

Приказал себе лечь ровно и успокоиться. Тело проигнорировало мой приказ. Оно упорно пыталось свернуться в позу зародыша, тряслось и не слушалось. Будто я сел за руль чужой машины, а педали заклинило.

Ах ты ж… Так вот ты какой, парниша, оказывается. Трусоватый.

Ладно. Не таких ломали.

Есть старый фокус — дыхание по счёту. Вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре. И снова по кругу. Никакой мистики, чистая физиология: сердце сбавляет обороты, голова проясняется.

На третьем круге пальцы разжались. На пятом я смог вытянуть ноги. Тело ещё дрожало, но уже слушалось. Неохотно, через силу, как новобранец сержанта.

Терпимо. С этим можно работать.

В воронку, обрушив край, скатился мужик в ушанке. Весь в снегу, с винтовкой в руке. Лет сорока, усатый, лицо красное от мороза. Лёг рядом со мной, отдышался, затем уставился на меня с немного прибалдевшим видом.

Шинель на нём сидела колом, поверх ватника, отчего мужик походил на тумбу, которую кто-то подпоясал ремнём. На ремне — подсумки, сбоку сапёрная лопатка. Валенки подшитые, рукавицы трёхпалые, чтобы стрелять, не снимая. Воротник поднят до самых ушей, но петлицы на концах видны. Защитного цвета и пустые. Ни треугольника, ни полоски.

Красноармеец. Рядовой, значит.

— Чайка, живой, что ли? А мы уж думали — всё, накрыло студента. Своими глазами видал, как тебя вместе с землёй подбросило. Ну ты даёшь, ей-богу! Слушай сюда. Ротный приказал до темноты лежать и не высовываться. Немец бьёт по полю, головы не поднять. Как стемнеет, пойдём снова. Понял? Чего молчишь? Оглох, что ли? Эй!

Чайка… Студент…

Понятно. Мне достался в качестве носителя не опытный агент, а какой-то сопляк. Был Сыч, стал Чайка. Орнитология в чистом виде, мать её так.

— Понял, — сказал я.

Голос оказался чужим. Молодой, ломкий, ещё толком не устоявшийся. Хотелось откашляться, чтобы вернуть свой. Сколько мне лет⁈ Совсем пацан, что ли?

Усатый снова посмотрел на меня как-то странно, потом кивнул и пополз к краю воронки, выглядывать.

Ладно. До темноты, значит, сидеть. Не вопрос. Мне как раз нужно время, чтобы проанализировать ситуацию, сориентироваться. Для начала надо выяснить, какой сейчас год и где мы находимся.

Я глянул на усатого, который устроился наверху. Самый оптимальный вариант — спросить его. Только надо придумать как. Если меня закинуло в красноармейца, за словами лучше следить. Тут Ракитин был прав. Могут очень неправильно всё понять. А отсутствие понимания приведёт к крайне печальным последствиям. Не успею не то чтобы задачу выполнить, даже чайку попить.

Потянулся к винтовке, взял её в руки, обтёр рукавом. Дёрнул рукоятку. Затвор пошёл туго, со скрипом: смазка на морозе загустела. Ничего, разработаем. В магазине пять патронов, в подсумках две обоймы. Итого пятнадцать.

Негусто. Хватит минут на десять хорошего боя, если не жадничать.

Проверил карманы. В шинели нашёлся сухарь, каменный, весь в табачных крошках. Огрызок карандаша. В нагрудном кармане гимнастёрки — письмо, сложенное треугольником. Трогать его не стал. Потом прочту.

А вот в маленьком кармашке на поясе брюк лежало то, что нужно. Кармашек оказался зашит, пришлось рвать нитки ногтями. Внутри обнаружился чёрный гранёный пенал размером с палец. Смертный медальон. Свинтил крышку, вытряс две бумажные полоски, свёрнутые в трубочку. Одинаковые. Одну забирает похоронная команда, вторая остаётся при теле. Всё продумано.

Бумажки были заполнены ровным почерком отличника.

Чайка Алексей. Тысяча девятьсот двадцать первого года рождения. Уроженец — Москва. Дальше звание и адрес родителей.

Насколько я знаю, многие эти бумажки не заполняли — примета, мол, плохая. А студент заполнил. В приметы, значит, не верил. Зря.

Закрыл крышку обратно, сунул пенал на место. Пусть лежит. Надеюсь, не пригодится.

Поглядел на усатого. Тот по-прежнему лежал у края воронки и активно пялился в сторону противника, будто хотел всех их угондошить одним только взглядом.

Подумал немного и сам пополз к краю, но чуть левее. Не уверен в опыте и профессионализме усача. Вон, вертит башкой, как выхухоль. Того и гляди немец срисует.

Нагрёб перед собой снега, чтобы голова не торчала, осторожно выглянул. Муть в глазах за это время почти прошла.

В кино война — сплошная атака. Все бегут, орут «ура», враги падают пачками. Красиво, ничего не скажешь. Только в реальном бою так бывает далеко не всегда. И сейчас так не было.

Судя по тому, что происходит, могу сделать следующие выводы. Наши пошли на штурм, но захлебнулись. Вон, впереди темнеют избы. Там и сидит немец. Удобная у него позиция, ничего не скажешь.

Со всех сторон от воронки — чёрные бугорки. Много. И ни один не шевелится.

Погибшие. Та самая первая волна. Добежали, сколько смогли, там и остались. Кто уцелел, откатился назад. А нам с усатым особенно повезло. Видимо, мы к немецким позициям ближе всех оказались. Хорошо хоть воронок по полю до хрена и больше. Есть куда спрятаться. Другой вопрос: у нас точно откатиться не получится. Только вылезем — сразу положат.

За спиной, сзади, есть лесок. Но до него метров триста голого поля. Вперёд тоже никак, пулемёт голову поднять не даёт. В принципе, приказ командира тогда понятен. Тут просто нет иного выхода. Реально остаётся лежать и ждать. Правда, не уверен, что темнота при таком раскладе поможет.

Посмотрел налево. Там метрах в пятнадцати виднелась ещё одна воронка. Из неё доносился хриплый мужской голос, который крыл матом немцев, мороз и начальство до самого штаба фронта. Последнее впечатлило особенно сильно. Смело, однако. Либо рядом ни одного политрука — видать, ещё днём выбило, они в атаку первыми поднимаются. Либо говоруну уже плевать на всё.

— Не высовываться! Ждать команды! — рявкнул голос, отматерившись. — Кто раньше времени дёрнется, сам пристрелю!

Ну вот и ротный нашёлся.

Над головой коротко свистнуло, за спиной в снег ввинтилась пуля.

Понял, не дурак. Не хрен башкой вертеть во все стороны.

Сполз обратно на дно воронки.

Усатый тихо выругался, затем начал спускаться вслед за мной. Сел рядом. Сунул руки под мышки, поёжился.

— Шалит немец. Патроны бережёт, гад. — Он покосился на меня. — Ничего. Держись Кузьмича. С Кузьмичом не пропадёшь. Только смотри, больше не позорься. Красноармейцы на врага бегут, а ты на землю плюхнулся и лежишь, как тот суслик. Я-то понимаю, первый бой, с кем не бывает. А ротный не понимает. Он у нас такой. Второй раз увидит — пойдёшь под трибунал, и никто не будет разбираться. Понял?

— Понял. — Голос опять сорвался, пришлось откашляться. — Суслики не лежат. Это опоссумы прикидываются мёртвыми.

Кузьмич выразительно хмыкнул:

— Ты бы, студент, не о сусликах с опоссумами беспокоился. Им в своей Африке всяко лучше, чем нам. Тут бы день пережить…

— Да это к слову, — пожал я плечами. — Кузьмич, слушай… Меня, похоже, крепко приложило. В голове каша. Гудит, звенит, ухает. Помню, как бежали в атаку. Потом — взрыв и всё, отрезало. Мы вообще где?

Усатый поморщился с сочувствием, крякнул, сдвинул ушанку на затылок.

— Ну, брат, дела… Контузило тебя, похоже. У нас на заводе мужик был, с германской вернулся контуженный. Два года жену не признавал. Ага… Она ему: «Васенька, Васенька…» А он глаза на неё вылупит. Я вас, говорит, мадам, впервые вижу. Потом выяснилось: притворялся. Чтобы она ему, значится, мозги не канифолила. — Кузьмич тихо хохотнул, махнул рукой в неопределённом направлении. — Вон там, впереди, Холм, студент. Город такой. Немец в ём в кольце сидит с самого января. Обложили наши его, как медведя в берлоге, а взять не могут. Мы, стало быть, тут, под Дубровой. Вон она, виднеется. Деревенька. Немец в ней крепко засел, пушки тяжёлые поставил, оттуда и лупит. Вчера пошли — умылись. Сегодня пошли — опять умылись. А комбат говорит, к утру Дуброва должна быть наша, хоть зубами землю грызите. Завтра ж двадцать третье. День Красной армии. Вот к празднику, значит, и подарок.

Кузьмич помолчал, сплюнул в снег.

— Подарок… Полроты под этой Дубровой уже положили. Ладно. Чего теперь. Время к вечеру, смеркается. Недолго осталось. Всяко лучше, чем жопу в снегу морозить и ни хрена не делать, только ждать. Помрём — значит, так тому и быть.

Я слушал Кузьмича внимательно, впитывал каждое слово. Информация сейчас для меня — самое ценное.

Про пушки усач, конечно, ошибается. Те, что стоят в деревне, бьют не по нам, а по нашему тылу. По полю кладут другие. Издалека, по наводке. Наблюдатель где-нибудь на чердаке сидит. Сразу видно, в военном деле Кузьмич не разбирается. Скорее всего, из простых ополченцев или что-то вроде того.

А вот насчёт местечка Холм сведения интересные. Немцев там зажали зимой сорок второго, и держались они до самой весны, пока другие фрицевские части не пробились. Город наши тогда так и не взяли.

Значит, с годом определились. Да и с месяцем тоже. Получается, меня закинуло в двадцать второе февраля сорок второго.

Твою ж мать! Аристов, руки бы тебе оторвать, гений недоделанный. Промахнулись на девять месяцев. И на тысячу с лишним километров. Хорошо хоть войну не перепутали.

Берлин, Цоссен, Вильдпарк — всё это теперь за линией фронта. По факту имеются трёхлинейка, пятнадцать патронов, а в качестве бонуса — тело двадцатилетнего пацана, которое цепенеет от каждого разрыва. И что теперь? Из винтовки до Цоссена точно не достреляешься.

— Вот сука… — вырвалось у меня против воли.

Кузьмич удивлённо крякнул:

— Ого. Ты чего, студент, никак браниться начал? Только вчера мне за выродков фашистских мораль читал. Мол, мы, русские люди, советские граждане, должны быть на порядок выше фрицев, нам так выражаться не положено. Чё-то такое втолковывал. А теперь, ты гляди-ка…

— Это литературное слово, — ответил я коротко.

— Ну да, ну да… — Кузьмич завозился, вытащил из-за пазухи кисет и обрывок газеты.

— Не надо. Огонёк в сумерках за версту видно. Думаешь, если в яме сидим, так не заметят? Вообще не факт.

Кузьмич замер с кисетом в руке. Посмотрел на меня долго, с прищуром, но кисет спрятал обратно.

— Гляди-ка… Контузия, студент, видать, на пользу тебе пошла. И то верно. Чего-то я не подумал.

Над деревней хлопнула и повисла осветительная ракета. Повисела, пошипела и погасла. Почти сразу выстрелила следующая.

Чёрт. Ситуация поганая.

Как стемнеет, рота пойдёт снова на штурм. Судя по сгущающимся сумеркам, где-то через час. Третий раз пойдёт. Чем это кончится, можно не гадать.

Сидеть в воронке до утра тоже не выход. Немец подождёт, прикинет, сколько нас тут осталось, и спокойно добьёт. Значит, надо брать ситуацию в свои руки. И самое первое — разобраться с пулемётчиком. Или пулемётчиками. Пока неясно, сколько их.

Я с тоской глянул на край воронки. Сука… Хотел, где стреляют? Распишитесь, получите. Вздохнул и снова полез наверх.

Только поднялся, подполз к краю — пулемётная очередь прочесала поле. Как чувствует, тварина.

Вспышки били низко, у самой земли, из-под крайней избы справа. Ясно. Огневая точка в подполе, под нижним венцом. Ему оттуда всё как на ладони видно. Радует только одно — пулемётов у фрицев, похоже, больше нет. Этот единственный. Меня бы, конечно, устроило, чтобы вообще ни одного не было, но тут уж не до жиру.

Обернулся через плечо к Кузьмичу. Он наблюдал за мной молча, с явным удивлением. Аж рот немного приоткрылся.

— Ротный в той воронке, слева?

— Ну. — Кузьмич насторожился. — А тебе на что?

— Поговорить надо.

— Ты чего удумал, студент? Ротный сейчас злой как собака. А уж тебя увидит, взбесится ещё больше. Ты у него… как это говорят… персона ногранта.

— Нон грата, — машинально поправил я Кузьмича, затем выбрался из воронки и пополз влево.

Пятнадцать метров по-пластунски — ерунда, если умеешь. Я умею. Проблема в том, что чёртов Чайка нет. Пока полз, обматерился. Задница упорно поднималась вверх, ноги куда-то выворачивались, башка норовила подняться выше положенного. Приходилось постоянно контролировать тело.

Очередная ракета вспыхнула, когда был уже неподалёку от воронки, где залёг ротный.

— Сука… — высказался сквозь сцепленные зубы.

Замер. Просто стал ещё одним бугорком на снегу. Таких тут хватало.

Как только ракета погасла — пополз дальше.

Ещё немного — и вот она, воронка. Перевалился через край, на спине съехал вниз.

Ротный оказался совсем молодым. Лет двадцать пять, не больше. Лицо чёрное от копоти, глаза красные. Злой, как собака, тут Кузьмич не соврал. В петлицах шинели два кубаря. Лейтенант, значит. Ну да, на войне так и есть. Карьерный рост быстрый.

— Чайка? — Он уставился на меня, как на привидение. — Ты какого лешего тут забыл? Я кому сказал — не высовываться?

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться? Уже темнеет, скоро пойдём в третий раз. Сколько нас осталось, товарищ лейтенант? И сколько их там?

Ротный глянул на меня так, будто я внезапно стал обладателем сразу двух голов и обе эти головы вдруг заговорили на китайском.

— Тебе-то на что? — Он помолчал, потом махнул рукой. — А, всё равно… Позавчера было сто двенадцать. Сейчас сорок семь штыков, и это с легкоранеными. Остальные вон, по полю лежат. Если больно любопытный, поди посчитай. А немцев на нашем краю, разведка говорит, взвод. Человек тридцать, может, сорок. Ну и пушкари при гаубицах, этих не считаю.

Я на мгновение задумался, прикидывая, насколько верны данные лейтенанта.

По штату в стрелковой роте человек полтораста, а то и больше. Только дивизии сейчас идут в бой некомплектом: людей не хватает, винтовок тоже. Плюс марш по морозу — обмороженные, больные, отставшие. Вот и выходит сотня с хвостиком вместо полутора. А после неудачного штурма — дважды — как раз половина и осталась. Пожалуй, тут ротный прав.

Немецкий взвод, говорит, не больше сорока… Думаю, тоже верно. Только это, скорее всего, не взвод, а целая рота. Летом у фрицев роты были под две сотни. После Москвы их здорово потрепали, пополнения нет, и рота в тридцать-сорок человек для них сейчас обычное дело. Под Холмом, насколько помню, вообще сборная солянка собралась: тыловики, обозники, артиллеристы, все, кто под руку попал.

Но при этом немцы один чёрт в выигрышной позиции. Обороняться всегда дешевле.

В идеале, чтобы идти в лобовую атаку, нужно трое на одного. У нас и полутора не набирается. Так что идея ротного по поводу третьего штурма — самоубийственная. Понятно, ему выбора не оставили, но даже когда нет выбора, есть выход. Надо просто его найти.

— Ну вы же понимаете, товарищ лейтенант, — заговорил я снова после короткой паузы. — Не получится ни черта. Пулемётчик нас перещёлкает. Нужно действовать иначе, хитростью. Разрешите пойти вперед? Нужно убрать пулеметчика. Дайте мне полчаса. Подползу и сниму его. Как пулемёт замолчит, считайте до пяти и поднимайте роту. Только надо делать всё молча, без «ура». Вскочили и побежали. И ни в коем случае не падать на землю, когда взлетают ракеты. Бежать вперёд, как в последний раз. Главное — добраться до окопов как можно быстрее. А там уже рукопашная, разберёмся.

Лейтенант хмыкнул, вытер лицо рукавом, размазывая копоть.

— Ишь ты, стратег выискался. Пулемётчика он снимет… А остальные немцы что, спать будут? Там у них не один пулемётчик, студент. По огородам окопы нарыты, в избах стрелки сидят, за избами миномёты. Ну снимешь ты пулемёт. Дальше что? Нас из винтовок положат, а миномёты добьют. Немцу, между прочим, вперёд лезть незачем. Сидит в окопах да в избах, поле перед ним пристреляно. Ему Дуброву удержать надо, а не за нами по снегу бегать. Сами придём. Вот он и ждёт.

В общем-то, ротный по-своему прав. Если не считать того факта, что у нас нет выбора. Поступим, как я предлагаю, — возможно, не только выживем, но и деревеньку возьмём. Возможно — потому что за себя могу отвечать, за остальных нет. Если останемся ждать, а потом побежим как дураки на пулемётные очереди — хана нам точно.

А я не для того оказался в прошлом, чтобы сдохнуть в первый же день. Задачу никто не отменял. Да, не Берлин. Да, не май. Но я в любом случае должен делать, что велено. Приказ. Как? Пока не знаю. Разберёмся.

— Из винтовок ночью много не настреляешь, товарищ лейтенант, — продолжил я увещевать ротного, — Не станет пулемётчика, мы получим шанс. Винтовки бьют на вспышку да на шум. А пулемёт метёт поле целиком, от края до края. На нём вся их оборона и держится.

— А миномёты? А пушки ихние?

— Пушки не достанут, слишком близко стоят от нас. По полю бьют те, которые находятся дальше, на приличном расстоянии от деревни. Главное, когда побежите, не ложиться, о чём и говорю. Ляжете — точно накроют. Но когда окажетесь возле окопов, гаубицы бить перестанут. Там же их пехота сидит. Миномёты, соответственно, тоже.

Лейтенант посмотрел на меня хмуро.

— Ты, Чайка, часом, головой не ударился? Пару часов назад от каждого разрыва в землю как крот закапывался, а сейчас, значит, лекции мне читаешь? — Он сплюнул в снег. Подумал. — Хотя… Чёрт с тобой. Хуже уже не будет. Ползи. Заткнёшь пулемёт — подниму роту. А если не получится… — Лейтенант пожал плечами. — Ну, значит, и спрашивать будет не с кого.

— Понял, — кивнул я и снова пополз наверх.

— Погоди, — окликнул меня ротный. — Ты где этого нахватался? Тактика, стратегия, оборона? Тебя на передовую прислали два дня назад. Первый бой.

Вот чёрт… Лейтенант-то не дурак. Хороший вопрос задал. Осталось придумать не менее хороший ответ.

Я посмотрел на ротного, улыбнулся как можно наивнее, пожал плечами:

— Так студент же, товарищ лейтенант. Книжек много читаю. Поначалу просто растерялся немного. Книжная война и настоящая больно друг от друга отличаются. А сейчас вон в воронке посидел, сразу мысли в кучу собрались. Жить-то охота. С Кузьмичом, опять же, покумекали. Он поопытнее будет, дал пару советов. Вот и нашли выход.

— Ну-ну, — задумчиво произнёс ротный. — Ну-ну.

Я не стал больше ничего говорить, двинул вперёд. Сомнения, которые могут возникнуть у ротного на мой счёт, пока что не так сильно волнуют, как ситуация с немцами. Сначала надо тут разобраться, а потом поглядим.