Глава 3

Не успел отползти на три метра от воронки ротного, уткнулся в погибшего красноармейца. Он лежал лицом в снег, широко раскинув руки, будто пытался обнять всю землю. Похоже, парень даже не понял, что произошло. Бежал, бежал — и всё закончилось. Может, оно и к лучшему. Быстрая смерть — она милостивая.

На ремне у красноармейца висела брезентовая сумка. Если сумка имеется, значит, там точно найдётся то, что мне сейчас будет кстати.

Я подполз, расстегнул клапан окоченевшими пальцами. Внутри обнаружились две лимонки. Ребристые, тяжёлые, с кольцами.

Прости, браток. Тебе они уже ни к чему, а мне в самый раз. Обещаю, потрачу с толком.

Снял сумку, повесил себе на ремень, сдвинул на бок, чтобы не сползала под брюхо. Лимонки под пузом, когда ползёшь по мёрзлой земле, — удовольствие ниже среднего.

Сзади, из воронки, донёсся приглушённый голос ротного:

— Гришин! Слышь, Гришин? Передать по цепи. Как пулемёт замолчит — по моей команде встаём все разом. Молча, без крика и суеты. Побежим до самых окопов. Не ложиться. Кто ляжет — лично пристрелю. Кто сдохнет — с того света достану и тоже пристрелю. Сейчас каждый штык на счету. Повтори.

Из соседней ямы сипло забубнили, повторяя слово в слово то, что сказал лейтенант. Потом невидимый Гришин передал приказ ротного дальше, по цепочке. От воронки к воронке, от бугорка к бугорку.

Молодец, лейтенант. Не стал ждать, доберусь ли до пулемёта. А мог бы. Сначала глянул бы, чем дело кончится, и только потом стал бы решать, поднимать роту или нет. Значит, в успех всё-таки верит. Или ему просто деваться некуда. Скорее второе. Но сейчас и это годится.

Я ещё раз поправил сумку, винтовку взял за ремень у передней прорези, положил на предплечье, стволом вперёд.

Штык снимать не стал. Самая известная ошибка новобранцев, кстати. Они его первым делом отстёгивают: мешает, цепляется за всё подряд. А трёхлинейку, между прочим, пристреливали со штыком. Если снять, пуля уйдёт в сторону. Велика вероятность, что на восьмидесяти метрах промажешь хлеще пьяного.

Ещё следил, чтобы ствол не зарылся в снег. Набьётся в канал — при выстреле раздует, и привет. Будешь от немцев прикладом отмахиваться. Весело, задорно, но очень недолго.

Полз тихонько вперёд, а сам прикидывал расстояние.

До крайней избы оставалось метров двести пятьдесят. Чистая ерунда, если ножками прогуливаться по улице. Но очень сильно до хрена, если ползти по полю, которое немец изучил как родное и долбит по нему из пулемёта.

Чтобы не срисовали и не прострелили башку, двигался от тела к телу. Ракета — замер. Темнота — вперёд. Ракета — замер. Темнота — снова ползу. К счастью, сумерки сгустились уже настолько, что превратились в полноценную черноту. Самое то.

От напряжения, несмотря на мороз, по спине тёк пот, лицо горело.

Самое забавное, если это вообще применимо к нынешней ситуации, — ракеты взлетали с чёткими, одинаковыми паузами. Одна гаснет, через полминуты хлопает следующая. Хоть часы сверяй. Чёртовы бюргеры, даже на войне у них всё по расписанию.

Главное правило: пока ракета висит, не дёргаться. Вообще. Не паниковать, не прятать голову, не отползать. Человеческий глаз так устроен — неподвижное пропускает, а движение цепляет сразу. Лежит себе бугорок и лежит. Таких бугорков вокруг десятки. А шевельнулся — получи очередь.

Новички на этом и горят. Взлетает ракета, они с перепугу пытаются ввинтиться в снег, по этому движению их и находят.

Я дождался, когда снова наступит темнота, затем двинул вперёд. Полз, а сам матерился. Тело Чайки по-прежнему упорно отказывалось работать как надо. Задница всё так же норовила задраться к небу, локти разъезжались, валенки цеплялись за всё подряд. Будто тащишь на себе пьяного приятеля, который к тому же ещё и упирается. Опять приходилось контролировать каждое движение. Локоть, колено. Локоть, колено. Как в учебке, на первом месяце.

Злиться на студента, впрочем, было глупо. Человек всю жизнь просидел над книжками, потом месяц-другой походил строем, получил винтовку — и вот он, фронт. Удивительно, что вообще пока ещё жив.

Хотя… Может, и не жив вовсе. Понятия не имею, почему устройство Аристова закинуло моё сознание именно в Чайку. Может, тот как раз умирать не хотел, хапнул то, что ему не предназначалось. В любом случае, на теле повреждений нет, значит, если и умер, то от разрыва сердца или от какого-нибудь инсульта. Трусоватый парень, мог разнервничаться.

Потом мелькнула мысль: а что, если Чайка всё-таки ни чёрта не помер? Что, если его сознание тоже где-то внутри? Вот я идиот. Не додумался расспросить Аристова, куда девается то, что было до моего появления. Рвался оказаться на месте подопытного и такие важные детали упустил. Торопился успеть до того, как болячка совсем прижмёт. Ну, сейчас-то уже не узнаешь. Да и не до этого пока что.

Немцы тоже не сидели просто так. Пулемёт время от времени оживал и прочёсывал поле. Не прицельно, наугад, по бугоркам. Для профилактики.

Один раз очередь легла совсем рядом.

Чёртово тело тут же сжалось. Пальцы вцепились в снег, челюсть свело так, что в висках застучало, сердце заколотилось где-то в горле. Опять двадцать пять.

Не сейчас, парниша. Потом трясись сколько влезет. Хоть до утра. А сейчас работаем.

Злость помогла лучше, чем счёт. Пальцы разжались. Тело ещё подрагивало, но снова поползло. Неохотно, как старый мерин в гору.

Вот ведь зараза. Пулемёт, ракеты, враг — со всем этим я знаю, что делать. Много лет только этим и занимался. А как быть с собственным телом, которое в самый неподходящий момент решает, что ему страшно? Договариваться? Не умею. Значит, будем ломать. Всё равно другого носителя у меня нет и не предвидится.

Метрах в восьмидесяти от избы лежал убитый фриц. Крупный, широкий, в серой шинели, уже припорошённой снегом. Лежал на боку, поперёк хода, подогнув колени, будто прилёг отдохнуть. Как он тут оказался, чёрт его знает. Может, вчера контратаковали, может, разведка нарвалась. Неважно. Главное, лежит он удобно. Лучше бруствера не придумаешь.

Устроился за ним, положил винтовку ему на бок. Фрицу всё равно, а мне упор.

Отсюда амбразуру было видно хорошо. Узкая щель под нижним венцом избы, в которой сплошная темнота. Ветер тянул от деревни, и вместе с ним долетали голоса. Немцы разговаривали негромко, но и не особо таясь. А чего им таиться? При такой-то позиции.

— Scheißkälte. Die Iwans kommen heute Nacht wieder, wetten? (Холод собачий. Иваны ночью опять полезут, спорим?)

— Sollen sie kommen. (Пусть лезут.)

— Und wann kommt die Ablösung? (А смена когда?)

— Um Mitternacht. Wenn sie es nicht wieder vergessen. Gib mal Feuer, Willi. (В полночь. Если опять не забудут. Дай-ка огоньку, Вилли.)

Судя по голосам, в подполе трое. Классический расчёт: первый номер, второй и подносчик. Остальные, видать, греются наверху, в избе.

Смена в полночь. Я мысленно усмехнулся. Какие самоуверенные ребята. Они просто ещё не знают, что сменять к полуночи будет некого.

Вилли чиркнул спичкой и, как водится, прикурил первым — своя рубашка ближе к телу. В темноте затлел красный огонёк сигареты. Вот ведь молодцы. Облегчили мне задачу.

Я осторожно навёл ствол на огонёк, замер. Мушки в темноте не видно, прицела тоже. Запомнил точку, приготовился ждать ракету.

Сердце колотилось настолько сильно, что отдавало в приклад. Чёртов студент! Стрелять в таком состоянии — всё равно что вдевать нитку в иголку в трясущемся грузовике. Снова начал дышать. Медленно, глубоко. Терпи, Чайка. Сейчас всё будет.

Ракета хлопнула через полминуты, как по расписанию. Поле залило белым светом, мёртвым и холодным. Время, как это всегда бывает в такие моменты, вдруг растянулось и замедлилось, словно патока, которая перетекает через край. Я видел всё сразу и очень чётко: тонкую струйку дыма над амбразурой, иней на брёвнах, тёмный край немецкой каски чуть выше огонька.

Мушку под каску. Выдох. Палец сам выбрал свободный ход спуска. Чужой палец, студенческий, но движение было моё. Тысячи раз повторённое, вбитое в голову так глубоко, что его не смог выбить даже перенос через восемьдесят с лишним лет.

Выстрел. Приклад толкнул в плечо. Каска дёрнулась и пропала.

— Willi! Willi! Sanitäter! (Вилли! Вилли! Санитара!)

Второй номер сориентировался быстро. Схватился за пулемёт и дал очередь в поле. Длинную, на полленты. Палил в белый свет, лишь бы палить, чтобы заглушить собственный страх. Фрицы никак не ожидали, что кто-то может оказаться настолько близко, да ещё и снять одного из них. Вспышки рвались из амбразуры, как сумасшедшие.

Я чуть не рассмеялся вслух. Этот придурок только что сам себя подсветил.

Взял чуть выше вспышек, плавно потянул спуск. Пулемёт поперхнулся и замолк окончательно.

В избе заорали, затопали сапоги. Но наверху, не в подполе. Ещё одна ракета взлетела вверх. В щели мелькнуло бледное пятно лица. Третий тянулся к пулемёту, чтобы снова дать очередь. Пошёл на хрен, не сегодня.

Я выстрелил.

Всё. Больше желающих добраться до пулемёта не нашлось. Остальные фрицы попрятались в комнате. Три патрона потратил. Осталось двенадцать.

Ну, лейтенант, не подведи. Сделай всё, как надо. Один, два, три, четыре, пять…

— Рота… Вперёд! — донеслось сзади.

Не крик даже — хриплый рык, вполголоса. И почти сразу по всему полю захрустел снег.

Я не выдержал, обернулся.

Над полем как раз повисла очередная ракета — в белом свете я увидел нашу роту. Вернее, её остатки.

Тёмные фигуры вылазили из воронок, поднимались из-за кочек, из-за убитых. Одна, вторая, десятая. Пригибались, проваливались в снег, но бежали вперёд. Тяжело, неуклюже, кто с винтовкой наперевес, кто держа её за цевьё, как палку. Без «ура». Только хруст снега, хриплое дыхание и мат сквозь зубы.

Ракета висела, а они не ложились. Ни один.

Ай да лейтенант. Ай да сукин сын. Получилось.

Немцы спохватились секунд через десять.

— Alarm, die Russen! (Тревога, русские!)

— Wo bleibt das MG⁈ (Где пулемёт⁈)

А нет больше пулемёта, ребята. Кончился. Вместе с Вилли и его сигаретой.

Пули засвистели над полем. Кто-то из наших споткнулся и не встал. Кто-то вскрикнул, схватился за плечо, но продолжал бежать.

А вот мне двигаться пока рано. Рота ещё в двухстах метрах, я в восьмидесяти. Рвану сейчас — окажусь в немецких окопах в гордом одиночестве. Это будет чрезвычайно героически, красиво и очень недолго. Моя работа на данный момент — прикрывать своих. Так больше пользы.

Деревня проснулась разом, как разворошённый муравейник. Самое смешное — немцы настолько прибалдели от внезапности происходящего, что своими выстрелами за минуту показали мне весь расклад. Бери да записывай.

В крайней избе справа, той самой, где совсем недавно сидел мой дружок Вилли, засуетились. Из окна хлопнул выстрел, за ним второй. Там осталось человека три-четыре, не больше. Левее, в соседней избе, ударили сразу из двух окон. Ещё пара стрелков. А вдоль огородов, за плетнём, вспышки побежали цепочкой, одна за другой. Окоп. Он начинался прямо от угла крайней избы и тянулся влево, вдоль всего края деревни. Вот там фрицев сидело больше всего, с десяток, а то и полтора.

Плюс миномётчики где-то за избами, плюс кто-то дальше по деревне. Тридцать-сорок, как ротный и говорил. Сходится.

А потом за избами глухо тукнуло. Раз, другой. Будто кто-то хлопнул ладонью по пустой бочке.

Миномёты. Два ствола, судя по звуку. Стоят на задворках, за домами: нас оттуда не видно, нам их отсюда тоже. Значит, корректирует кто-то из окопа.

Мина летит медленнее звука. Сначала слышишь выстрел, потом секунд пятнадцать тишины. Новобранец за это время успевает раз десять попрощаться с мамой. Я потратил эти секунды с пользой. Прикинул, куда упадёт. По идее, не туда, где я залёг. Очень хорошо.

Сверху зашелестело, будто над головой рвали старую простыню. Шелест сорвался в короткий вой, и метрах в тридцати впереди меня, между мной и плетнём, рвануло. Глуховато, как в подушку: мина ушла в глубокий снег. Снег встал серым столбом, а когда осел, на нём осталась чёрная клякса с лучами. Рядом тут же легла вторая.

Ясно. Пристреляли полосу перед окопом. Бьют не по роте, а туда, куда рота сейчас прибежит. Главное — не останавливаться. Надеюсь, мужики наказ не забыли. Кто эту полосу проскочит, у того есть шанс.

Нам фантастически повезло, что снег рыхлый, осколки вязнут. На голой мёрзлой земле такая мина выкосила бы всех вокруг.

Я перевёл ствол на окно соседней избы. Немец стрелял оттуда из одной точки, не меняя позиции: вспышка, пауза, снова вспышка на том же месте. Какой молодец. Видать, замёрз и обленился. Я выстрелил, вспышки прекратились.

Следующий бил из окопа, левее, прямо из-за плетня. Этот оказался поопытнее: после каждого выстрела нырял вниз. Только выныривал всё равно в одном и том же месте. Я снова поймал момент, выстрелил.

Затвор клацнул впустую. Магазин пуст. Вогнал обойму, большим пальцем продавил патроны вниз. Пять. Плюс одна обойма в подсумке. Десять на всё про всё. Негусто, но жить можно.

Где-то позади, посреди поля, тяжело ухнуло. Потом ещё и ещё. Земля вздрогнула, на спину посыпался снег. Миномёты так не бьют, у тех звук короче и злее. Дальние батареи наконец проснулись и начали класть снаряды по пристрелянному. Туда, где рота по всем правилам должна была залечь под ракетами и где её удобно перемолоть в кашу.

Только рота не залегла. Снаряды рвались на пустом поле, за спинами красноармейцев, поднимая фонтаны снега и мёрзлой земли. А бойцы, как оголтелые, неслись вперёд.

Мимо, с громким пыхтением и хрипом, протопал кто-то из наших. Потом ещё двое. Тут же рядом со мной рухнул в снег Кузьмич. Лицо красное, глаза шальные, ушанка съехала набекрень.

— Студент! Живой! Ну ты… Ну, мать твою… Это ж ты его, что ли? Пулемётчика?

— Потом, Кузьмич, — отмахнулся я. — Повезло, сам не понял как. Сейчас двинем вперёд. Очень быстро двинем.

Поднялся и побежал.

Тело на этот раз не спорило. Видимо, до него наконец дошло, что впереди безопаснее, чем сзади. Ноги несли сами. Валенки проваливались в снег, шинель путалась в коленях, дыхание рвалось из груди с хрипом, а в боку закололо уже метров через двадцать. Ничего. Восемьдесят метров. Их даже чёртов студент должен пробежать.

За избами снова тукнуло, и почти сразу ещё раз. А мы как раз в той самой пристрелянной полосе. Рвануло слева, потом впереди, совсем близко. Обдало снегом, в ушах зазвенело. Кто-то рядом охнул и повалился лицом в снег.

Не останавливаться. Только не останавливаться.

Взлетела ракета, и всё поле стало чёрно-белым, как старая фотография из семейного альбома. Длинные тени бегущих, пар изо ртов, чьё-то перекошенное лицо. Впереди, чуть левее, бежал ротный. Шинель нараспашку, наган в руке. Молодой, шустрый, рвётся вперёд, как на стометровке.

Дурак. Командир должен вести роту, а не бежать впереди неё под пули. Но сейчас, пожалуй, правильный дурак. Красноармейцы видят его и бегут следом, за командиром. Психология, мать её так.

Из окопа вылетело что-то тёмное, кувыркнулось в воздухе.

— Колотушка! — заорал ротный.

Немецкая граната на длинной деревянной ручке шлёпнулась в снег метрах в десяти. Рвануло. Следом полетела вторая, третья.

Ага. Фрицы подпустили нас на бросок гранаты. Значит, мы уже близко. Миномёты сейчас замолчат. Мина не пуля, ровно в тридцати метрах от своих её не положишь. Чуть ошибся — и накрыл собственный окоп.

Через пару секунд за избами действительно перестало бухать. Всё, как я обещал ротному.

Крайняя изба выросла передо мной чёрной стеной. Внизу, под нижним венцом, — та самая щель.

На бегу выдернул из сумки лимонку. Кольцо, бросок. Граната нырнула в амбразуру, как письмо в почтовый ящик. Под полом глухо рвануло, из щели вырвалось облачко дыма.

Перестраховка? Пусть. Именно благодаря ей я и дожил до шестидесяти.

От угла избы начинался окоп. Неглубокий, по пояс, зато обложенный снегом и обледеневший. Из него торчали каски.

Немец, ближайший ко мне, как раз поднимал винтовку. Не на меня — на кого-то из наших, бежавшего левее. Увидел, что я рядом, в последний момент, начал разворачиваться.

Не успел.

Прыгнул в окоп, прямо на него. Штык вошёл фрицу под рёбра. Он охнул, выронил винтовку и медленно сел, удивлённо глядя на меня снизу вверх. Совсем мальчишка. Чуть старше Чайки. Губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать. Мать, наверное, позвать. Они все в конце зовут мать. На любом языке. Вот и сидел бы дома, придурок, у мамки под юбкой. Не хрена было лезть к нам.

Выдернул штык. Не думать. Потом. Всё потом.

Справа, со стороны избы, по окопу кто-то бежал. Тяжело, топая сапогами по мёрзлой земле. Видать, из того самого крайнего дома. Через мгновение из-за поворота выскочил немец. Здоровый, в каске, в руках автомат. MP-40, который у нас потом почему-то все будут называть «шмайсером», хотя Шмайссер к нему почти никакого отношения не имел. Автомат у немцев сейчас носит в основном командир отделения. Значит, этот у них за старшего.

Выстрелить я не успевал: пока вскину винтовку, он меня нашинкует. Поэтому сделал единственное, что оставалось, — нагнулся и рванул вперёд, под ствол. Очередь ушла над головой, в стенку окопа, но я уже был рядом. Ударил прикладом снизу, в подбородок. Что-то громко хрустнуло. Немец отлетел к стенке и сполз по ней.

Ну надо же. Тело Чайки неожиданно сработало как следует. Удар вышел такой, что сам удивился. Молодость, ё-моё. Дури один чёрт немерено. Ладно, браток, глядишь, всё у нас получится. Подскочил к фрицу, добил.

— Студент, сзади! — заорал Кузьмич.

Я развернулся. С другого конца окопа на меня шёл немец со штыком. Медленно, пригнувшись, грамотно. Этот, похоже, в рукопашной кое-что понимает. Только дойти не успел.

Кузьмич прыгнул на фрица сверху, прямо ему на спину, всей своей тушей. Они покатились по дну, сцепившись, как два дворовых пса. Немец, молодой и злой, вывернулся, оказался сверху, потянулся к горлу Кузьмича.

Я метнулся к дерущимся. Ударил штыком сверху вниз, между лопаток. Немец обмяк.

Кузьмич выбрался из-под него, сел, ошалело хватая воздух ртом. Ушанку потерял, усы в снегу и в крови. Чужой, к счастью.

— Ты… ты где этому… — прохрипел он. — Я ж тебя, студент, за дитё держал. А ты…

— В книжках, Кузьмич. Много читаю. Ну а остальное ты подсказал…

— Я? — удивился он.

— Конечно. Вспомни, два дня меня жизни учил.

Вообще, конечно, тыкал я сейчас пальцем в небо. Но тут надежда снова была на чистую психологию. Кузьмич на фронте не первый день. Мужик он простой, свойский. Такой непременно взял бы студента под крылышко и начал бы учить уму-разуму. Большая часть этого «ума», конечно, просто трёп, но, опять же, такой человек, как Кузьмич, если ему сказать, что это он наставил парня на путь истинный, даже не подумает спорить. Хотя сам не вспомнит, а что он вообще говорил Чайке. Главное — результат есть.

— Ну да… было дело, — согласился Кузьмич. — Сразу понял: толк из тебя будет, студент. Молодец, что слушал меня. Вот и говорю: с Кузьмичом не пропадёшь.

Мы рванули дальше по окопу. Тут уже вовсю шла рукопашная. Хотя я бы скорее назвал это не рукопашной, а настоящей свалкой. Хрип, мат, удары, короткие выстрелы в упор. Кто-то кричал по-русски, кто-то по-немецки.

Сразу за изгибом двое наших прижали к стенке здоровенного немца. Один вцепился в его винтовку и не отпускал, второй, коренастый, без шапки, молотил фрица сапёрной лопаткой. Без замаха, коротко, раз за разом, будто дрова колол. Грамотно, между прочим. В тесном окопе со штыком толком не развернёшься, а лопатке размах не нужен.

Чуть дальше какой-то совсем зелёный парнишка стоял над убитым немцем и никак не мог выдернуть штык. Дёргал винтовку на себя, всхлипывал и матерился одновременно. Кузьмич подскочил к парню, упёрся валенком фрицу в грудь, рывком освободил штык и пихнул бойца в спину:

— Не стой столбом, дурень! Убьют!

Парень моргнул, кивнул и побежал за нами.

Я быстро прикинул, сколько наших добралось до окопов. Чисто навскидку выходило человек тридцать. Немцев по домам оставалось с десяток, расчеты на гаубицах, минометчики. Да ещё несколько выскочили на подмогу. Но это уже ничего не могло изменить.

Продержались фрицы пару минут. Потом те, кто ещё мог, полезли из окопа назад, побежали к избам. Ракеты над деревней больше не взлетали.

Ротный обнаружился через несколько метров. Стоял, привалившись плечом к стенке окопа, и бил из нагана в спины отходящим немцам. Выстрел, ещё выстрел. Потом наган сухо щёлкнул вхолостую.

Лейтенант выругался, полез в карман за патронами. Перезаряжать наган — удовольствие то ещё: по одному патрону, через дверцу. В бою это целая вечность.

— Гришин! — рявкнул он. — Гранату им вдогонку!

Гришин, тот самый невидимый, что передавал приказ по цепи, оказался долговязым парнем с гусиной шеей. Он выдернул кольцо, швырнул лимонку вслед бегущим и тут же присел за бруствер. У плетня грохнуло, кто-то по-немецки завыл в голос и затих.

Я остановился, посмотрел по сторонам. Потом не выдержал и покачал головой, недоумевая с того, что реально всё получилось.

Твою ж мать… Мы взяли край деревни.

Ротный наконец справился с наганом, защёлкнул дверцу и тут заметил меня. Задержался взглядом. Долго, внимательно, будто через прорезь прицела смотрел.

— Всё-таки справился с пулемётом, Чайка?

— Справился, товарищ лейтенант. Повезло! — с комсомольским энтузиазмом рявкнул я.

— Ну-ну, — сказал ротный. Точно так же, как недавно, в воронке. — Потом поговорим.

Потом так потом. Главное, чтобы это «потом» у нас обоих наступило.

Я выглянул из окопа. В темноте чернели дома. Немцы закрепились внутри и ждали. За избами, на задворках, молчали миномёты. Пока молчали. Как только фрицы сообразят, что в окопе остались одни наши, начнут класть снаряды прямо сюда. Пристреливать им ничего не надо, окоп они сами копали. Значит, оставаться на месте нельзя.

Ротный, похоже, думал о том же.

— Раненых — на дно, под стенку! — крикнул он красноармейцам. — Гришин, левый край на тебе, держи! Остальным собрать гранаты, у фрицев тоже! Сейчас избы брать будем!

Соображает лейтенант. Пока немцы приходят в себя, каждая минута работает на нас. Будем тупить, потеряем преимущество.

Я снова глянул налево, направо. Рядом лежал убитый немец. Из-за голенища сапога у него торчали колотушки. Две штуки.

Взял обе. Сейчас всё пригодится. Потому что теперь мне предстоит работа, которую я знаю лучше всего. Будем зачищать избушки от фрицев.

Тук-тук, немчура. Дядя Сыч в гости пришёл.